Что поражает меня теперь в моем путешествии по белому городу, на описании которого я прервал мой рассказ, по городу, где столь впечатляющие и столь узнаваемые бледные, покрытые слоем гипса скульптуры Джорджа Сигела застигнуты врасплох и погружены в трижды сартровскую проблематику (открытие роли случайных совпадений, экзистенциальная клейкость, взаимосвязанность и взаимозависимость людей), так вот, что меня поражает, так это еще раз возникшее стойкое ощущение атмосферы некоего мира, лежащего в развалинах — Помпеи, Коринфа или Нью-Йорка, — ощущение, которое у меня возникает везде, где бы я ни находился. Оно возникало у меня и в существующих на протяжении тысячелетий пальмовых рощах Басры, где я их увидел после многомесячных обстрелов и бомбардировок, после долгих пожаров; оно возникало у меня и при виде кхмерских храмов, подвергавшихся разрушительным атакам времени, проливных дождей, гигантских тропических деревьев, именуемых бавольниками, или сырными деревьями, с длинными, похожими на щупальца корнями, а еще неумелых археологов, красных солдат Пол Пота, торговцев древностями, а в скором времени еще и толп туристов. Подобное же ощущение возникало и в разрушенных, заброшенных кварталах Ист-Сайда и Южного Бронкса, в старых дворцах Палермо, возведенных в эпоху Возрождения и обрушивающихся по ночам. Я ощущал эту атмосферу и в величественном городе Лептис-Манья, в Триполитании, вновь постепенно оказывающегося во власти песков пустыни, и даже в ошеломляющей мешанине новостей, театрализованных постановок фильмов, репортажей и т. д. на экране моего телевизора „made in USA“, без учета чрезмерного изобилия уже устаревших, вышедших из моды видеоклипов, мешанине еще более усугубляющейся неумеренным использованием переключателя, с помощью которого я мечусь между семьюдесятью телевизионными каналами… Многое во мне, начиная от огромного количества увиденных мной мест и пережитых случайностей (обреченных на постепенное превращение в мешанину, путаницу понятий, на забвение и на полный разгром) вплоть до одолевающего меня возраста, перед которым я совершенно беспомощен, многое заставляет меня ощутить необходимость вновь подвергнуть рассмотрению одну фразу Ницше, запавшую мне в память: „В человеке можно любить то, что он есть некий переход к иному состоянию и некий закат“. (Он не сказал, разумеется, что человек есть всего лишь переключатель и упадок, немощь и бесформенность!)
Во всяком случае, то, что я могу любить в творчестве Сартра, о котором здесь, по сути, и идет речь, что я могу любить в его мысли, так это то, что и его творчество, и его мысль точно так же, как и мое творчество, и моя мысль, хотя и на иной лад, всегда изначально находились в состоянии как бы предначертанного распада, гибели. Я часто признавал, что для меня имело большое значение знакомство и общение с подобным целостным, и в то же время изменчивым, неуловимым человеком, даже если я делал эти признания для того, чтобы подчеркнуть нашу несхожесть или высказать свое разочарование: например, в том случае, когда попытка создать романическую феноменологию различных способностей восприятия мира (в „Тошноте“) уступает место — в абсолютном противоречии с замыслом — огромной социопсихологической фреске, „ангажированной“ (то есть явно благонамеренной по отношению к левым), напоминающей одновременно и симультанизм Дос Пассоса, и унанимизм Жюля Ромена, или как в случае с этими так называемыми „Дорогами свободы“, которые автор бросил на половине из-за того, что потерял к своему детищу интерес, из-за того, что его одолела скука, и из-за того, что его постоянно находящаяся в движении мысль уже давно блуждала где-то в иных краях.