Я — последний писатель, но такой писатель, которого не будет в его произведениях, я — отсутствующий писатель. Я опять, в который раз, иду вперед, и снег, что падает на мою дорогу, или море, что вновь поднимается во время прилива и вновь захватывает белый песок, постепенно сотрут мои следы. Из этого подспудного убеждения рождается смутный страх, охватывающий мой разум, но в нем же берут начало моя ликующая веселость, моя сила, мое неистовство. А также и (почему бы нет?) возможное спокойствие, блаженное состояние свободы от дел, праздность счастливых дней: забвение в вине. Забвение существования.
Этикетка на бутылке простая, обычная, надписи выполнены обычным шрифтом, в основном в черном цвете, однако для некоторых сведений, второстепенных, но все же важных, употреблен красный цвет, таким образом скромно подчеркивая их важность; черные и красные буквы выделяются на белом фоне прямоугольника, обрамленного тонкой золотой лентой. Под надписью „Лучшее бордоское вино“, образующей дугу прямо под годом сбора винограда, красуется слово „Шато“, заставляющее меня улыбнуться, написанное прописными буквами высотой в семь-восемь миллиметров, за которым следуют (и словно подчеркивают его) шесть слов, выполненных в гораздо более скромной манере, представляющие собой подтверждение подлинности продукта. А еще ниже располагается необычайно тонкая, изящная литография, на которой запечатлено поместье, где произведено вино.
На переднем плане простирается виноградник (или, по крайней мере, его значительная часть), представляющий собой ряды виноградных лоз, относительно старых — без сомнения, посаженных лет тридцать назад, а то и более, — перечеркивающих косыми, еле заметно искривленными линиями всю нижнюю треть виньетки. Следуя условному закону перспективы, ряды и расстояния между ними сужаются по мере удаления, стремясь к виртуальной точке схождения, расположенной слева, примерно на уровне двух третей от общей высоты картинки. Но прежде чем они достигнут этой точки, их бег прерывает стена деревьев, образующих ветрозащитную полосу. Все вместе создает впечатление упорядоченности, ухоженности, вековых традиций, безмятежного покоя.
Насколько я могу судить с такого расстояния, каждая узловатая лоза в форме буквы „игрек“ несет на себе два длинных прошлогодних черенка с шестью-семью почками на каждом, а на развилке имеется плодоносящая ветвь, обрезанная так, что на ней остались всего лишь две почки. Дело происходит поздней весной: все почки уже дали молодые побеги, на которых, однако, еще не видно соцветий. Справа, чуть в глубине, изображена вторая делянка, чьи ряды располагаются перпендикулярно рядам первой, вновь засаженная столь недавно, что можно вполне пересчитать все лозы, несмотря на ее удаленность. Но более всего притягивает внимание зрителя центральная часть гравюры, занятая самим за́мком.
Фасад здания строг и скромен, сбалансирован, массивен, тяжеловесен, несмотря на впечатление изящества и элегантности всего сооружения: треугольный фронтон опирается на четыре выдвинутые вперед колонны в стиле Людовика XIV, разделяющие два симметричных крыла, лишенных каких бы то ни было украшений. Судя по глухим окнам, расположенным справа от дымоходов и соответствующим толстым внутренним стенам между главными покоями, здание, вероятно, и в самом деле было построено в XVII веке. Перед колоннадой мы видим широкое крыльцо, на которое можно взойти по двум прямым боковым лестницам, с двух сторон как бы укрывающим от взоров округлую нишу, где когда-то был фонтан; вдоль крыльца идет каменная балюстрада: громоздкий, тяжелый парапет, состоящий из перил, лежащих на округлых пилястрах на таком уровне, чтобы человек мог найти в них опору. От всего этого архитектурного ансамбля, от колоннады, от фронтона, украшенного барельефом (на котором изображен Нептун, полулежащий и небрежно держащий свой трезубец над головами томных наяд, плещущихся среди невысоких волн), а также и от других частей здания веет какой-то мирной основательностью, надежностью, веет вечностью. Перед крыльцом, частично скрывая первые ступени двойной парадной лестницы, покрытые кое-где пятнами лишайника, стоят две старинные кареты; кажется, они издавна ждут своих пассажиров, извечно оставаясь в одном и том же положении, то есть стоя друг за другом; каждая запряжена парой лошадей темной масти. День, вероятно, пасмурный, так как экипажи не отбрасывают тени.