И я также вспоминаю тонкую, напоминавшую жидкую грязь почву, что дымилась и кипела буквально в десяти метрах от окон нашей комнаты, в саду некой ненадежной гостиницы среди гейзеров в Роторуа, в Новой Зеландии. Со времени пребывания в Роторуа (преследовавшего туристическо-университетские цели) мы стали употреблять глагол „роторуировать“ для обозначения особого типа кипения жидкости с образованием крупных пузырей, из которых вылетают обжигающие брызги, и употребляли мы с Катрин его при варке варенья в большом медном тазу.
Я вспоминаю о том, как однажды, приехав с Катрин, которая выглядела тогда сущим ребенком, в Венецию (на поезде), мы увидели, что Шарль де Ноай и Дениз Бурде прибыли на вокзал в роскошной гондоле из палаццо Лаббиа, где они жили в хорошенькой квартирке на последнем этаже, с выходом на террасу-сад (в то время как остальные величественные помещения этого престижнейшего жилища, казалось, лежали в тот день в развалинах, ибо подверглись настоящему разгрому ночью, накануне нашего приезда, участниками одного из грандиозных празднеств, на устройство которого разорился сам Бестеги). Моя маленькая девочка, в ту пору питавшаяся исключительно сладостями, хранила в своей благодарной памяти воспоминание о продавце мороженого, торговавшем вразнос на какой-то весьма удаленной от центра города маленькой площади, к которой она нам безошибочно указала дорогу в лабиринте боковых каналов. И хотя разодетые в пестрые костюмы гондольеры, управляющие пышно разукрашенным судном, к тому же довольно крупных размеров, привыкли плавать по гораздо менее извилистым и более удобным для таких габаритов каналам, в конце концов они все же с большой помпой доставили свою крохотную пассажирку туда, куда она пожелала, чтобы там она купила столь вожделенный рожок персикового мороженого и вновь вступила на борт, слизывая мороженое кончиком языка, словно она взошла на борт „Букентавра“, гондолы венецианского дожа, чтобы купить пакетик дешевых конфет за два су.
Я вспоминаю о Миньоне, о том крае, где цветут лимонные деревья и где среди темно-зеленой листвы зреют золотые апельсины. Там на тихих молчаливых миртах, из которых в прошлом добывали так называемый „ликер ангелов“, собирают мед пчелы Аристея.
Я вспоминаю, что Батай, действительно подвергавшийся проклятиям в течение довольно продолжительного времени, а потому вынужденный скрываться в подполье от преследований со стороны различных устанавливающих и призванных блюсти нормы инстанций, долгое время прятался под псевдонимом Пьер Анжелик.
Я вспоминаю, как принимал участие в псовой охоте на самую возбуждающую дичь на границе Уругвая и Бразилии.
Я помню, что Робен де Бирон, который должен был передать мне очень важные бумаги в кафе „Рудольф“ в Герополисе, но не сделал этого, потому что несколькими часами ранее его убили, был прямым потомком герцога де Лозена, маршала Франции и авантюриста.
Я помню, что сегодня вечером у меня свидание с Миной, прачкой, стирающей в полнолуние, с Миной — морским демоном. Я накрыл стол на двоих, положил два столовых прибора и поставил два хрустальных бокала. Все входы и выходы из крепости закрыты. Я зажег тринадцать свечей в большом бронзовом подсвечнике.
В глубине зала, там, где все погружено во тьму, дверь, ведущая в подземелье, медленно открывается, поворачиваясь на петлях тихо-тихо, без обычного скрипа и скрежета. Храня молчание и тоже стараясь не нарушать тишину, я подхожу к двери и полностью открываю тяжелую дубовую створку. За ней ничего и никого нет, кроме пустоты и черноты. Но когда я оборачиваюсь, то в потускневшем зеркале старинного шкафа, изукрашенного резьбой по дереву, в которой присутствуют инфернально-эротические средневековые мотивы, я замечаю призрак Мари-Анж в длинном, воздушном, полупрозрачном, девственно-белом платье с расплывающимися на животе и бедрах большими красными пятнами.