X и А стоят на переднем плане лицом к зрителям; М удален в глубь декораций, но тоже обращен лицом к камере. Поначалу он должен находиться ближе к А, чем к X (речь идет о расстоянии кажущемся, экранном). Но план не фиксирован и с момента появления М начинает перемещаться: если в первые секунды центр был предоставлен X и А, то теперь он отводится М и А (X из поля зрения выпал), затем в кадре снова оказывается X (М и А из поля зрения исчезли), наконец в центре появляется А. В конечном итоге центр кадра должен быть зафиксирован, как и вначале, на женщине и X. Что до М, то он в результате этих операций «улетучивается».
Все это время троица оставалась неподвижной. X выглядел возбужденным, А — потрясенной, М — загадочным. Через несколько секунд после всех этих маневров X начинает говорить. А совершенно заворожена его словами и, отвечая, действует явно не в свою пользу.
X: Рука наполовину поднята к волосам, кисть свободна, ладонь раскрыта… Кисть другой руки лежит на подбородке, ее указательный палец прижат к губам, словно для того, чтобы не закричать…
Помолчав, X медленно поворачивается к А и, не сводя с нее взгляда, продолжает вещать своим тихим голосом, с трудом сохраняющим показное равнодушие.
X: И вот вы снова здесь… Нет, этот финал не хорош… Вы мне нужны живой. (Пауза.) Живой, какой были каждый вечер в продолжение нескольких недель… в продолжение месяцев…
Он глядит на нее так, будто настойчиво требует ответа. Женщина оборачивается к нему, и какой-то миг кажется, что она уже готова сдаться; но вот А встрепенулась, будто очнувшись от гипноза, и отвечает голосом почти жестким.
А: Подолгу я не задерживалась нигде.
X: Да… Я знаю… Мне все равно… Многие дни… В течение многих дней… (Пауза. Далее он говорит несколько усталым тоном.) Почему вы ничего не хотите вспомнить?
А: Вы просто бредите!.. Я устала… Оставьте меня!
Слова «Вы просто бредите!» прозвучали словно крик ненависти и страха. За ними неожиданно последовали еще две фразы — смесь душевной опустошенности, отчаяния и чувства полного одиночества… А тотчас поднимается с кресла и медленно удаляется. X даже не пытается пойти за нею, позволив себе лишь наблюдать за тем, как она исчезает среди колонн и портиков… Сериальная музыка, напомнив о себе несколькими робкими нотами, далее заполняет собою несколько последующих планов.
Крупным планом лицо X, который — поначалу явно нервный и возбужденный — затем расслабляется, горько улыбаясь, и кончает тем, что принимает обычный для него холодный вид человека жесткого и одновременно внимательного к окружающим, но непроницаемо замкнутого.
Новый план X, находящегося на прежнем месте и снятого с несколько большего расстояния. Мы видим его безразличную физиономию и пустые глаза. Он опирается локтем о низенький круглый столик, находящийся у его кресла. У него в руке коробок спичек, который он машинально открывает и затем наблюдает, как рассыпается его содержимое. Это коротенькие итальянские спички, которые он принимается раскладывать в известном нам порядке: 7, 5, 3, 1, методично, однако с совершенно отсутствующим видом.
Переход наплывом. Мы видим уже другой стол, на котором лежат костяшки домино и вокруг которого сидит немалое число игроков (одновременно используется несколько коробок). Игра в самом разгаре, и центр стола занят сложнейшим лабиринтом, построенным из костяшек, которые поочередно выставляют игроки (если не пропускают ход). X и М находятся в их числе.
После разнообразных перемещений с целью демонстрации игры (вначале показан весь стол) и игроков камера, удаляясь от них, предпринимает долгое передвижение (возможно, кругообразное). Первым делом мы видим конец стола и подыскивающего подходящую костяшку X, далее — его соседей, включая М, как всегда, внимательного и бесстрастного (каким он бывает в любой игре). Потом, продолжая свое равномерное движение, камера отворачивается от стола и принимается исследовать остальную часть зала, где располагаются другие группы людей, играющих и не играющих; камера скользит своим оком по неподвижной А, снимая ее (контр-ажуром и в профиль) у самого окна, куда потом посмотрит; выполняя все тот же маневр, камера, минуя других персонажей, возвращается к X, обнаружив его в одиночестве и на новом месте (может, и не в зале, а в вестибюле или широком коридоре), находящемся между залом и какой-то иной частью дома.