В принципе это означает лишь то, что он слегка опередил свою эпоху и что завтра его находки будут подхвачены всеми. Но читатель, предупрежденный этим намеком, сразу представляет себе неких лохматых молодых людей, которые с кривой усмешкой закладывают петарды под кресла Академии с единственной целью наделать шуму или эпатировать буржуа. «Они хотят подпилить сук, на котором мы сидим», — простодушно пишет весьма серьезный Анри Клуар.
Упомянутый сук в действительности умер сам собой, просто под воздействием времени; если он подгнил, это не наша вина. Если бы те, кто отчаянно цепляется за него, подняли однажды глаза к вершине дерева, они бы убедились, что уже давно выросли новые, зеленые, сильные, живые ветви. «Улиссу» и «За́мку» больше тридцати лет. Французский перевод «Шума и ярости» появился двадцать лет назад. За этими романами последовали многие другие.
Чтобы не замечать их, наши славные критики произносили каждый раз какие-нибудь из своих магических слов: «авангард», «лаборатория», «антироман»… иначе говоря: «зажмурим глаза и вернемся к здоровым ценностям французской традиции».
ПЕРСОНАЖ
Сколько же нам твердили об этом «персонаже»! И, увы, не похоже, чтобы этому был виден конец. В течение пятидесяти лет он дышал на ладан, самые серьезные эссеисты неоднократно констатировали его смерть, и все же он по-прежнему красуется на пьедестале, куда его водрузил XIX век. Его мумия сохраняет свое царственное, хотя уже поддельное, величие посреди почитаемых традиционной критикой ценностей. Более того, именно по этому признаку критика узнает «истинного» романиста: «в его книгах есть персонажи, он создает живые образы».
Чтобы обосновать данную точку зрения, прибегают к обычному рассуждению: Бальзак оставил нам отца Горио, Достоевский создал Карамазовых, следовательно, «написать роман» может отныне означать лишь одно: «добавить несколько современных фигур к портретной галерее, которой является наша история литературы».
Всем известно, что такое «персонаж». Это не анонимный и прозрачный он, простой субъект действия, выраженного глаголом. Персонаж должен иметь имя, по возможности двойное: личное и фамилию. У него должны быть родители и, соответственно, та или иная наследственность. У него должна быть профессия. Если он обладает собственностью, тем лучше. Наконец, он должен иметь «характер», лицо, отражающее этот характер, и прошлое, которое сформировало и характер и лицо. Характер диктует ему поступки, побуждает реагировать определенным образом на каждое событие. Этот характер позволяет читателю судить романного героя, любить его или ненавидеть. Благодаря характеру, которым его наделил автор, персонаж со временем завещает свое имя какому-то человеческому типу — а тот, можно подумать, только и ждал, когда его освятят этим крещением.
Требуется ведь, чтобы персонаж был уникален и одновременно — возвышался до уровня категории. Он должен быть достаточно своеобразным, чтобы остаться единственным и незаменимым, и, вместе с тем, достаточно похожим на других людей, чтобы стать универсальным. Для некоторого разнообразия и чтобы потешить себя видимостью свободы, вы можете избрать героя, который как будто нарушает одно из этих правил: подкидыша, бездельника, сумасшедшего, человека, чей неустоявшийся характер время от времени подстраивает небольшой сюрприз. Однако не увлекайтесь: это гибельный путь, он ведет прямиком к современному роману.
В самом деле, ни одно из значительных произведений современности не отвечает в этом пункте установленным критикой нормам. Сколько найдется читателей, которые помнят имя рассказчика в «Тошноте» или в «Постороннем»? Имеются ли там человеческие типы? Разве не в высшей степени абсурдно рассматривать эти книги как этюды характеров? А разве «Путешествие на край ночи» — это описание какого-то персонажа? Кому, впрочем, придет в голову, что все эти три романа написаны от первого лица случайно? Беккет меняет имя и облик своего героя в пределах одного и того же рассказа. Фолкнер намеренно дает одно и то же имя двум различным персонажам. Что касается К. в «Замке», то он довольствуется одной заглавной буквой имени, у него нет ни имущества, ни семьи, ни лица; он даже, вероятно, вовсе не землемер.
Примеры можно было бы умножить. По правде говоря, создателям персонажей в традиционном смысле слова не удается больше предложить нам ничего, кроме марионеток, в которых они сами уже не верят. Роман персонажей решительно принадлежит прошлому — он характерен для эпохи, ознаменованной апогеем индивида.