Возможно, здесь не приходится говорить о прогрессе, однако нет сомнения, что наша современность — это скорее эпоха регистрационного номера. Судьбы мира перестали отождествляться для нас с подъемом или падением нескольких людей, нескольких семейств. Сам мир — это уже не та передаваемая по наследству и имеющая денежный эквивалент частная собственность, та возможная добыча, которую надлежало не столько познать, сколько завоевать. Естественно, что для бальзаковской буржуазии имя было чрезвычайно важно. Очень важно было обладать и характером, особенно если он становился оружием в битве, давал надежду на успех, позволял осуществлять господство над людьми. Лицо было тоже немаловажно в мире, где личность являлась одновременно и средством, и целью любого стремления.
Наш сегодняшний мир менее самоуверен и, быть может, более скромен, поскольку отрекся от всемогущества личности, но также и более честолюбив, ибо смотрит дальше. Исключительный культ «человечного» уступил место более широкому, менее антропоцентричному взгляду. Роман шатается, утратив свою самую надежную опору — героя. Если ему не удастся оправиться, значит, его существование было неразрывно связано с жизнью уже исчезнувшего общества. Если же удастся, то перед ним откроется новый путь, сулящий новые открытия.
СЮЖЕТНАЯ ИСТОРИЯ
Для большинства любителей чтения, как и для большинства критиков, роман — это прежде всего «история». Настоящий романист — тот, кто умеет «рассказать историю». Наслаждение от рассказывания, которое увлекает автора от первой до последней страницы, отождествляется с его писательским призванием. Выдумывать волнующие, животрепещущие, драматические перипетии — в этом одновременно его радость и его оправдание.
А потому критика романа часто сводится к пересказу сюжета — пересказу более или менее краткому, смотря по тому, располагает ли критик шестью или двумя колонками, с упором на главные пассажи, то есть узлы и развязку интриги. Таким образом, книга будет оценена преимущественно с точки зрения связности и уравновешенности интриги, ее развития, ожиданий или сюрпризов, которые она готовит затаившему дыхание читателю. Разрыв в повествовании, выпадающий из целого эпизод, спад интереса в каком-то месте, замедление рассказа окажутся основными недостатками книги, а живость и плавность повествования — ее величайшими достоинствами.
О манере письма никто и речи не заведет. Романиста похвалят только за то, что язык его правилен, слог приятен, красочен, выразителен. Таким образом, стиль (écriture) — это якобы всего лишь средство, манера; суть же романа, смысл его существования, то, что в нем заключено, — это просто-напросто рассказанная в нем история.
При этом все — от серьезных людей (допускающих, что литература не должна быть простым развлечением) до любителей худшей сентиментальной, детективной или экзотической чепухи — привычно требуют от преподносимой им истории одного особенного свойства. Ей недостаточно быть приятной, необычной или захватывающей; чтобы обладать своей мерой человеческой правды, ей нужно еще суметь убедить читателя в том, что рассказанные ему приключения действительно случились с реальными людьми и что романист всего лишь передает события, свидетелем которых был. Между автором и читателем заключается молчаливое соглашение: первый притворится, будто верит в то, что рассказывает, а второй забудет, что все это — выдумка и сделает вид, что перед ним документ, жизнеописание, пережитая кем-то история. Следовательно, быть хорошим рассказчиком — значит сделать свое повествование похожим на готовые схемы, к которым люди привыкли, на их раз навсегда установившееся представление о действительности.
Таким образом, как бы неожиданно ни складывались ситуации, какие бы ни возникали непредвиденные случайности или повороты интриги, повествование должно течь плавно, как бы само собой, и неодолимо стремиться вперед — это сразу располагает читателя в пользу книги. Малейшее замедление, самая незначительная странность (например, два каких-либо элемента, противоречащих один другому или плохо один с другим увязанных) — и вот уже повествовательная волна не несет больше читателя на своем гребне. Читатель внезапно задается вопросом, не рассказывают ли ему сказки, и угрожает вернуться к подлинным свидетельствам: там ему, по крайней мере, не придется задумываться о степени правдоподобия рассказанного. Успокоить читателя относительно этого правдоподобия — еще важнее, чем даже его развлечь.