Скажем сразу, что слишком легко обвинять плохих вождей, бюрократизм, сталинскую некультурность или глупость французской компартии. Нам известно по опыту, сколь трудно защищать интересы искусства, говоря с политическим деятелем, принадлежащим к любой прогрессивной партии или организации. Признаемся без обиняков: социалистическая Революция не доверяет революционному Искусству. И более того: еще вопрос, ошибается ли она.
В самом деле, с точки зрения революции все должно прямо содействовать конечной цели — освобождению пролетариата. Все, в том числе литература, живопись и т. д. Напротив, для художника, вопреки его самым твердым политическим убеждениям и даже вопреки его доброй воле партийного активиста, искусство не может быть сведено к состоянию средства на службе какого бы то ни было дела, которое якобы больше и важнее искусства. Даже самое справедливое и самое захватывающее дело, как и вообще ничто на свете, художник не поставит выше своей работы. К нему быстро приходит понимание того, что он может творить только бесцельно; малейшая директива извне парализует его, малейшая забота о поучительности или хотя бы только о смысле превращается для него в нестерпимую помеху; как бы велика ни была его привязанность к партии или к великодушным идеям, миг творчества неизбежно возвращает художника к проблемам его искусства, и только к ним.
Даже в тот момент, когда искусство и общество, пережив сходный расцвет, вступают, судя по всему, в одновременное кризисное состояние, все-таки очевидно, что их проблемы не могут быть решены одинаковым образом. Вероятно, позже социологи откроют в найденных к тому времени решениях какие-то аналогии. Но мы-то, во всяком случае, должны честно и ясно признать, что борьба, которую ведут художник и общество, — не одна и та же и что сегодня, так же как всегда, существует прямой антагонизм между двумя точками зрения. Либо искусство — это ничто, и тогда живопись, литература, скульптура, музыка смогут быть завербованы на службу революционного дела; они станут не более чем орудиями, сопоставимыми с моторизованными войсками, со станками, с тракторами; единственное, что будет иметь значение, — это их прямая и непосредственная эффективность.
Либо искусство будет по-прежнему существовать как искусство; в этом случае оно останется, по крайней мере для художника, наиважнейшей вещью в мире. По сравнению с политическим действием оно всегда будет казаться стоящим в стороне, бесполезным и даже просто реакционным. Однако мы знаем, что в истории народов только оно, это как будто бесцельное искусство, найдет свое место — возможно, рядом с рабочими профсоюзами и баррикадами.
А пока что благородный, но утопичный взгляд, согласно которому роман, картина или статуя могут значить в повседневной борьбе столько же, сколько
забастовка, бунт или крик жертвы, разоблачающей своих палачей, — этот взгляд вредит в конечном счете и Искусству, и Революции. Слишком много ошибок, происходящих из-за этой путаницы понятий, было совершено за последние годы во имя социалистического реализма. Полное художественное убожество произведений, больше всего претендующих на принадлежность к этому течению, разумеется, не случайно: само представление о художественном произведении, создаваемом для выражения какого-либо социального, политического, экономического, морального и прочего содержания, является ложью.
Итак, нам нужно раз и навсегда перестать принимать всерьез обвинения в бесцельности (gratuité), перестать бояться «искусства для искусства» как самого страшного зла, не поддаваться механизму запугивания, который вводят в действие против нас, как только мы заговорим о чем-нибудь другом, кроме классовой борьбы или войны с колониализмом.
Между тем в советской теории «социалистического реализма» не все было заведомо достойно осуждения. Если говорить о литературе, то разве не шла там речь, между прочими вещами, о протесте против нагромождения лжефилософии, захлестнувшей в конце концов все — от поэзии до романа? Восставая против метафизических аллегорий, борясь как с абстракцией подразумеваемых ими нереальных миров, так и с беспредметным словесным исступлением или туманным сентиментализмом страстей, социалистический реализм мог оказать на литературу здоровое воздействие.
Здесь не имеют больше хождения ни иллюзорные идеологии, ни мифы. Литература попросту рисует положение человека и мира, с которым он находится в вечной борьбе. Одновременно с земными «ценностями» буржуазного общества исчезли магические, религиозные или философские способы прибегать к той или иной нематериальной «потусторонности» нашего видимого мира. Модные темы отчаяния и абсурда изобличаются как слишком легкие уловки, позволяющие уйти от действительности. Так, Илья Эренбург не усомнился написать сразу после войны: «Тоска — это буржуазный порок. Что касается нас, то мы заняты делом восстановления».