Таким образом, подобно тому, как воспоминание было всего-навсего благовидным предлогом, порожденные сном события и ландшафты — только средство преодолеть непрозрачность более насущных явлений, которые подступают к нам со всех сторон и настоятельность которых — именно то, что сбивает нас с толку; и снова для нас важно избежать «усилия подъема».
Всем тем, кто обладает здоровым телом, дает ему увлекать себя и день за днем все больше растворяется в слаженной работе суставов и мускулов, надлежит сопротивляться ночным видениям. «Грезить — удачное слово для определения того, что происходит в воображении человека, застывшего в неподвижности во время сна». Это слово, нагруженное всевозможными смутно уничижительными аллюзиями, часто помогает людям действия поддерживать свое духовное здоровье. Тем не менее Джо Буске догадывается, что, вопреки всему, он насчитывает немало собратьев среди бывших «себе подобных».
«Я вполне понимаю, — пишет он, — человека, который, направляясь в свою контору, рассказывает себе, что ночью видел во сне то действие, которое выполняет наяву.
Но я, который в бодрствующем состоянии двигается не больше, чем в сонном, как смог бы я, друзья, перенять вашу манеру различать эти два состояния?»
Возможно, что сновидение станет еще более надежным помощником для этих, способных стоять и ходить, «друзей», если они сумеют извлечь пользу из одолженного им зрения неподвижного человека; в конечном счете оно послужит и им, и ему для одной и той же цели — истолкования или, скорее, создания одного и того же мира. «Смотреть мои сны было бы только нелепой игрой, — признается он, — если бы я не прослеживал полученное от них впечатление на дневных предметах».
Впрочем, «ничто не отличает сновидение от дневной жизни: предметы, которые видишь там, похожи на те, что наблюдаешь во время бодрствования». Мы только видим их лучше благодаря освещению: свет «падает с большей высоты».
И вот мы, вне сомнения, вернулись на землю: нам нужно снова встретиться с «дневными предметами», и восхитительная четкость, которой мы только что любовались в течение мгновения, действительно им свойственна. По крайней мере, она должна быть их чертой. Они просят нашего содействия, чтобы ее приобрести.
«Не подражай реальности — сотрудничай с ней. Поставь твои мысли и твой дар выражения на службу дней и отличающих их событий, подчини себя существованию вещей. Если ты не то, чего им недостает, ты — ничто. Ты обогатишь существующее тем, что содержалось в тебе как предчувствие».
Сновидение — это не что иное, как «предчувствие» того, чем станет реальный мир, когда наш разум придаст материи окончательную форму. К несчастью, этих мельком увиденных фрагментов недостаточно, чтобы убедить человека в необходимости быть тем, чего не хватает вещам, так что — по легкомыслию или из-за отсутствия воображения — он чаще всего предпочитает оставить без внимания частичные откровения, зрителем которых стал. Его положение в мире еще увеличивает слепоту, в которой он пребывает.
«Обыденность окружающего мира — следствие несовершенства нашего ви́дения, следствие нашей невнимательности. Картина происходящего остается для нас смутной и нечеткой, подобно перспективе, которую прорезают в темноте фары автомобиля; такое же несовершенное, как воображение водителя, наше видение должно непрерывно истолковывать и парафразировать замеченные знаки. Дорогу ночью хорошо видно только в том случае, если вы сумеете отвлечься от видимой вам части дороги».
Хуже, чем «неспособность толковать знаки», отсутствие доброй воли, на которое наталкивается это требование. Если мы не можем, то в основном потому, что не хотим. Несовершенство явлений, составляющих наш мир, бросается нам в глаза, но мы убеждаем себя, что оно нас не касается. Вместе с ответственностью за хаос мы охотно сваливаем на какую-нибудь высшую силу и заботу о завершении творения, словно то обстоятельство, что мы смертны, достаточно извиняет наше отречение.