Однако, все, конечно, возобновляется — ради «чести продолжать». Теперь это называется «Лис и компас». Новый Роман начинается как бы в серых тонах, снова — при пробуждении; что-то возможное бродит по углам — возможные жизни, возможная литература… Роману, говорят нам, подобает начинаться словами «Я родился…», однако под перо суется нечто другое, оно крутится, настойчиво возвращается: «Меня укололи длинной иглой…» Необходимо уточнение: «Рождение предмета, как я заметил, всегда происходит не сегодня; суета вокруг мешает ему высунуть голову, а назавтра ты отдаешь себе отчет, что он существует. А потому, чтобы наилучшим образом объяснить происхождение, следовало бы начать с шумов во рту и затем постепенно перейти к членораздельным словам, вплоть до момента, когда слушатель, не задавая себе вопросов, будет участвовать в твоей истории». Именно это и имеет здесь место. Мало-помалу, через отклонения в сторону и неудачи, в картине вырисовывается пятно рыжего цвета (если в «Маю» герои писали романы, то в «Лисе» они занимаются живописью). Это пятно, вначале неясное, вскоре принимает форму лисицы, которая подразделяется на несколько персонажей; один из них — не кто иной, как Давид, Вечный Жид. Лис измышляет путешествие: это будет путешествие в Израиль. Следует нечто вроде репортажа о жизни в кибуцах, прерываемого библейскими или иными реминисценциями, явлениями фараонов и султанов и даже еще более неожиданными встречами — например, с Дон-Кихотом в его кастильской пустыне. Этот документальный фильм затягивается в обстановке жаркого палестинского лета. Рассказчика беспокоит усталость, которую он замечает у читателя и у самого себя, а также и у своих путешественников: «С ними что-то не так, — говорит он, — может быть, они уже вернулись?» Однако Лису и Давиду еще предстоит познакомиться с Марией Магдалиной по прозвищу Мама, которая поможет им сесть на корабль, идущий обратно, и, что важнее, с сидящим на корточках Писцом: «Будьте осторожны. Не разговаривайте с ним, он все записывает». И действительно, он тут же заносит в свои анналы эту встречу с самим собой: «Вот факт, один из миллиардов фактов, за ними не признают никакой практической ценности, их просто фиксируют — и всё».
Наконец Лис, который уже давно слился с рассказчиком (по имени Джон Хлопотун Порридж), самым естественным образом снова оказывается в Фантуане. Маю и другие упрекают его в том, что он ненадолго их покинул. Разве он их больше не любит? «Да нет же, я люблю вас, мы друзья на всю жизнь… Вот я». Между аперитивами и неспешными прогулками по случаю возвращения появляется мадемуазель Лорпайер, романистка; она спрашивает Джона, к чему он всё это ведет. Тот смутно вспоминает, что собирался писать работу о Марии Стюарт, говорил о происхождении, а потом «все пошло по другому пути». Тогда она дает ему совет: книга всегда должна начинаться словами «Я родился…». Что касается этого романа, то он завершается парадоксально — целой коллекцией возможных начал, которые все берут за исходный момент эти два слова, но дальше переходят в какофонию незаконченных фраз, криков, бормотания и прочих «шумов во рту».