И теперь нужно всё переделывать заново. Однако в каком-то смысле (единственном, который для нас важен) Робер Пенже еще раз «выиграл».
Новый роман — новый человек (1961 г.)
В последние годы о Новом Романе много писали. К несчастью, все многочисленные критики, которые судили его строго, и часто даже те, которые его хвалили, допускали столько упрощений и ошибок, их статьи содержали столько недоразумений, что сформировался какой-то чудовищный миф в умах широкой публики: для нее Новый Роман стал, видимо, чем-то противоположным тому, чем он является для нас.
А потому мне достаточно рассмотреть основные из абсурдных штампованных идей относительно Нового Романа — идей, подхватываемых читателями критических обзоров и передаваемых из уст в уста, — чтобы тем самым дать представление об истинных задачах нашего движения. Ведь всякий раз, когда или молва, или профессиональный критик, одновременно отражающий общественное мнение и дающий ему пищу, приписывают нам какое-то намерение, можно сказать почти наверняка, что оно противоположно.
Это что касается намерений. Конечно, есть еще произведения, и важны только они. Однако сами писатели не могут, по понятным причинам, быть судьями своих произведений. Кроме того, нас всегда осуждают как раз за наши мнимые намерения: хулители наших романов считают, что они — результат наших вредных теорий, тогда как другие критики утверждают, что романы-то хороши, но только потому, что написаны вопреки этим теориям!
Вот какова, если верить слухам, хартия Нового Романа: 1) Новый Роман выработал законы будущего романа. 2) Новый Роман перечеркнул прошлое. 3) Новый Роман хочет изгнать человека из мира. 4) Новый Роман стремится к идеальному объективизму. 5) Будучи трудночитаемым, Новый Роман обращен исключительно к специалистам.
А теперь — вот что было бы разумно сказать, опровергая эти утверждения одно за другим:
Иными словами, он не выработал никакого закона. А это значит, что это не литературная школа в узком смысле слова. Мы лучше, чем кто-либо, знаем, что между нашими произведениями — например, Клода Симона и моими — имеются значительные различия, и думаем, что это очень хорошо. Какой интерес был бы в том, что мы оба пишем, если бы мы писали одно и то же? Но разве различия не существовали всегда во всех «школах»? Общая черта, связывавшая людей, входивших в каждое из литературных движений на протяжении нашей истории, — это главным образом стремление избегнуть склероза, потребность в чем-то ином. Что объединяло когда-либо художников, если не отказ от устарелых форм, которые им пытались навязать? Во всех областях искусства и во все времена формы живут и умирают, и нужно постоянно их обновлять: романная композиция в духе XIX века, которая была самой жизнью сто лет тому назад, теперь не более чем пустая формула, годная лишь в качестве материала для скучных пародий.
А потому мы далеки от того, чтобы предписывать кому-нибудь или себе самим правила, теории или законы; напротив, нас сдружила борьба с чересчур жесткими законами. Существовала и существует до сих пор, в частности во Франции, негласно признанная всеми — или почти всеми — теория романа, которую воздвигали словно стену перед каждой нашей книгой, выходившей в свет. Нам говорили: «Вы не создаете живых образов — значит, вы не пишете настоящих романов», «вы не рассказываете никакой истории — значит, вы не пишете настоящих романов», «вы не изучаете какой-либо характер или какую-либо среду, не анализируете страсти — значит, вы не пишете настоящих романов» и т. д.
Но мы, которых обвиняют в теоретизировании, мы-то как раз и не знаем, каким должен быть роман, настоящий роман; мы знаем только, что сегодняшний роман будет таким, каким мы его сделаем сегодня, и что нам следует не печься о сходстве с тем, чем он был вчера, а идти дальше.
Ошибочно полагать, будто «настоящий роман» застыл раз навсегда в бальзаковскую эпоху в строгих и окончательных правилах. С середины XIX века произошла значительная эволюция; более того, она началась сразу, еще при жизни самого Бальзака. Разве он не отмечал «сумбура» в описаниях Пармской обители? Несомненно, что битва при Ватерлоо в передаче Стендаля уже не принадлежит бальзаковскому строю мыслей.
Затем эволюция становилась все заметнее: Флобер, Достоевский, Пруст, Кафка, Джойс, Фолкнер, Беккет… Мы не только не перечеркиваем прошлое, но мы ни в чем так легко не соглашаемся друг с другом, как в перечислении имен наших предшественников, и наша единственная амбиция — продолжить их. Не сделать лучше (эта претензия нелепа), но последовать за ними сегодня, в час, который принадлежит нам.