И тут же, разбуженный имплозией, я проснулся в вывернутом наизнанку мире, где жил до сих пор: я, утверждавший, что мог бы существовать, лишь проецируя себя вовне, теперь, в результате жестокой топологической инверсии пространства, оказался замурованным в тюремной камере, в чем-то закрытом, кубическом (по всей вероятности, белом); и в этих четырех стенах нет ничего, что отныне будет представлять собой мое единственно возможное внешнее: нет ни мебели, ни людей, ни песка, ни моря — нет ничего, опричь меня.
Какая странная карикатура на материнское лоно это ничто, куда не проникает ни единого солнечного луча и которое представляет собой подобие места предварительного заключения перед казнью: а я очень и очень хорошо знаю, что буду приговорен к смерти из-за совершившейся имплозии. Через крошечное квадратное отверстие, находящееся там, на недоступной высоте, на самом верху вертикальной стены, я с новой силой и ныне признанным чувством наблюдаю за всеми изменениями красок небосвода на исходе дня; и в этой безоблачной лазури, незаметно превращающейся в цвета розовый, желто-розовый и яшмовый; в лазури, каждую частичку которой «поедаю глазами», я узнаю латинскую мягкость: с противоположной стороны моего смехотворного окна (стороны, утраченной навеки) снова подает мне знаки Гёте.
Когда я не любуюсь небом — так предельно темна ночь или слишком ярок свет дня, — то, как положено, неспешно пытаюсь восстанавливать в памяти до мельчайших подробностей все предметы, находившиеся в моей старой комнате, их местоположение и подлинное состояние, их форму, цвет, царапины на дереве, вмятины на металле, неправильности фарфора — все то, что делало их предметами настоящими, а не абстрактными образцами. Часто, отыскивая мысленным взором, например, то место на уголке мебели, где отодралось несколько миллиметров фанеровки, я говорил себе, что, может быть, это чистой воды вымысел; однако я представляю себе все так четко и с такой остротой, что мне становится все менее и менее понятным, в чем могла бы состоять разница, и я близок к тому, чтобы думать, что самое реальное — это то, что создало мое воображение.
И тогда, желая отдохнуть, я перечитываю одну вырезку из периодической печати, а именно то, что очень давно выстриг из раздела «Разное» некоего ежедневного издания. Речь в ней идет о совершенном человеком по имени Николай Ставрогин сексуальном преступлении (забота о приличии не позволила автору рассказывать о содеянном вполне откровенно), жертвой которого стала маленькая девочка. Описание комнаты, а также фрагмент газеты, читать который стало трудно, так как плохого качества бумага на сгибах уже протерлась, теперь вставлены в мой третий роман, в «Соглядатая». Что до отклеившейся фанеровки, то, если память мне не изменяет, об этом в настоящей работе уже говорилось
Однако, сидя в тюремной камере, где время не ограничивает моих размышлений, я начинаю порой подозревать, что в некоторых случаях из-за сходства кое-каких аспектов темных политических дел Анри де Коринта и маркиза де Роллебона, о котором упоминалось несколькими страницами выше в связи с «Тошнотой», я их путаю. Несомненно, виной всей этой мешанины в особенности являются загадочные поездки графа Анри — так называл его мой отец — в Россию и Германию в конце 1930-х годов или в самом начале годов 40-х, то есть через полтораста лет после путешествия Роллебона.
Де Коринт, этот, ни дать ни взять, Ставрогин из романа Достоевского, в означенный беспокойный и безжалостный период постоянно находился в пути. Его непредсказуемая деятельность протекала за границей, и сегодня о ней известны лишь не доступные для соединения в одно целое обрывки, дошедшие до нас исключительно благодаря рассказам (порой дополняющим друг друга, но иногда противоречивым и чаще всего не имеющим видимой взаимосвязи), услышанным от третьих лиц, большинство из которых прямого контакта с ним не имело. По меньшей мере один из этих откровенно подозрительных и ненадежных свидетелей, а именно некто Александр Зара, сверх того имел прямой интерес в распространении лжи по поводу других международных агитаторов-интернационалистов. Теперь нам известно, что он был нацистским агентом, в течение долгих лет работавшим в Лондоне, и что, будучи схваченным британскими контрразведчиками в конце войны, делал все, чтобы запутать следы, не останавливаясь даже перед компрометированием невиновных, особенно тех, кто пользовался некоторым доверием.