Я мог целыми днями заниматься раскладыванием по выстланным ватой картонным коробочкам и этикетированием на музейный манер тщательно вычищенных и вымытых частей жевательных органов лангустинов и морских ежей, а также многого другого, для чужих глаз не представляющего никакой ценности, как, например, колючек кустарников, отливающих металлом надкрыльев жесткокрылых насекомых, половинок раковин нуммулитов (по которым можно было судить о том, как эти ископаемые существа жили в своих винтообразных домах), хрупких прозрачных ракушек, своими краями напоминающих розы, эти ракушки я собирал на берегу, любя цвет их перламутровых тел.
Да, да! Сейчас расскажу! У меня также были две фарфоровые куклы, явно девочки, ростом в несколько сантиметров, которых я одевал и раздевал. Любовь к ним у меня сохранилась надолго, поскольку с ними я проделал свои первые эротические упражнения (их руки и ноги я, разумеется, связывал). В самом деле, мои извращенные вкусы сформировались очень рано, как мне думается, еще до возникновения гетеросексуального сознания: я мечтал об избиении одноклассников (коммунальные школы не были смешанными) так, чтобы те, которые мне казались уродливыми и несимпатичными, подверглись истреблению в первую очередь и больше не существовали на белом свете, в то время как обладатели стройных тел и красивых нежных лиц получали бы право на долгие мучения, стоя привязанными к каштанам, росшим на рекреационном дворе.
Дотошный садист, к тому же еще и жадный, я откровенно признаюсь дорогому доктору Фрейду в том, что все эти три качества, которыми он наградил один из своих любимых комплексов, сформировались во мне с молодых ногтей. А своим нынешним и будущим потомкам — для их же пользы — сообщаю, что я сосал грудь матери более двух лет и, уже умея ходить, требовал этого исключительного питания, произнося фразу, ставшую в нашем доме легендарной: «Не молока в чашке, а молока маминого!»
Мама проявляла ту же скрупулезность и то же терпение, занимаясь самыми незначительными делами, умея превращать в забаву большую их часть. Что до ее любви к мелким вещицам, то это было столь известно родственникам и друзьям, что каждый считал своим долгом привезти что-нибудь в подобном роде из своих путешествий. В одной из керангофских горок всегда можно было увидеть коллекцию всякой всячины, начиная с севеннской кухонной посуды, величиною всего в несколько миллиметров, и кончая японскими фигурками, выточенными из рисинок.
Наше единство кончалось там, где начинались проблемы откровенно плотского или даже прямо эротического свойства. Мне очень рано стало ясно, что здесь у нас с мамой согласия быть не может, и я, рассказывавший ей все, инстинктивно замолкал, как только дело доходило до моих жестоких фантазий и ночных удовольствий. Оставляя в стороне лесбиянские — сентиментальные, а может и более серьезные… не знаю — связи, ее снисходительность к которым для меня всегда была очевидной, должен сказать, что сексуальные фантазии любого свойства, как только делался на них намек, наталкивались на ее осуждающую улыбку (и высказывание), как нечто более недостойное, чем что-либо другое; возможно, это касалось и так называемого нормального полового акта.
Между тем я уверен, что она абсолютно не страдала пуританством, как и показной стыдливостью. Чувственность так и сквозила в ее отношениях с миром, не оставляя ни малейшего места маскировке и лицемерию. Она говорила обо всем с непривычной для той поры свободой, смеясь, например, над содомистской пропагандой, которой баловалась, как мне кажется, одна из ее давних подружек, или давая той или иной девице совет такого рода: «Существуют парни, с которыми спят, но за которых не выходят замуж». Эта сентенция была сродни категорическим и окончательным суждениям, которые она могла высказать по поводу людей, впервые увиденных.
Сегодня я могу сказать, что на женские развлечения и удовольствия мама смотрела сквозь пальцы охотнее, чем на мужские, обвиняя самцов в грубости, примитивности и склонности к насилию. Прочтя «Тошноту» и заметив мой интерес к этому роману, она вынесла Рокантену приговор, не подлежащий обжалованию, ибо он требовал от своей подружки (чего я нигде в тексте не обнаружил) орально-генитальных услуг. С предметным миром она находилась в столь прямом и страстном общении, что герой романа — этакий посланец новой метафизики — показался ей тем, с кем она захотела (сначала захотела, а потом расхотела) встретиться. В итоге моя матушка заявила: «Твой приятель Рокантен — отвратительный тип, и еще раз приглашать его к нам не следует!» Она обладала натурой пылкой; и, улыбнувшись, я ей ответил: «Ты все принимаешь слишком близко к сердцу!» Как бы там ни было, мне пришлось довольно скоро перестать делиться с ней моими литературными пристрастиями тоже.