Семейная хроника содержала в себе и рассказы менее экстравагантные или более правдоподобные, если не достоверные, в частности, о невероятной способности матушки забывать время, забывать ему счет (разумеется, не мне ей на то пенять), из-за чего она являлась в гости или на встречи с жутким опозданием или накрывала на стол тогда, когда все уже спали или разъехались, спеша к последнему поезду метрополитена. Бабушка ей говорила: «Бедная малышка, тебя ведет гнилая нить». Достоверность же еще одного происходившего с ритуальной периодичностью явления, известного как «суп из кресс-салата», я тоже гарантирую.
Поздно вечером мама принималась мыть для ужина пучок кресс-салата, принесенный ее мужем, давно возвратившимся с работы. Тут же она обнаруживала, что среди туго перевязанных бечевкой или рафией стеблей застряло много всяких водяных насекомых, моллюсков, червей или ракообразных, таких как водяные клопы, нотонекты, карликовые пиявки, прудовики или планорбы. Особенно много попадалось гаммаров, этаких крошечных креветок-амфиподов, которых мы ошибочно называли дафниями и которые нам очень нравились своей скачкообразной манерой плавать.
Мама их собирала и пускала в бокал с водой, куда ставила несколько веточек кресс-салата. Получался небольшой аквариум, которым я любовался потом долгие часы. К тому времени папа уже выпивал свой кофе с молоком, заев его бутербродом с чесночной колбасой, и уходил спать с нарочито усталым видом («Актер!» — говорила ему мама), произнеся удрученным голосом обреченного вопиять в пустыне мудреца афоризм, происхождение которого мне неведомо: «А назавтра у Пикара все умрет!» Дети же, которые тянули со своими уроками — с сочинением или с латинским переводом, — получали свой суп не раньше часа-двух ночи и с трудом просыпались утром, чтобы идти в школу. Мама проводила остаток ночи за чтением газет.
Почти маниакальная любовь ко всем проявлениям жизни, несомненно, была одной из главных черт маминого характера, и связанные с этим истории многочисленны. Известна история, героями которой стали живые лини, принесенные папой для праздничного обеда. Этих линей его жена пустила в ведро с водой и потом кормила несколько месяцев, до самых наших каникул, когда перед отъездом ей пришлось выпускать их в пруд парка Монсури, прячась от стражи, которая могла бы подумать, что она, наоборот, их только что поймала. Симпатичные рыбки так привыкли к своей посудине из золотистого металла, что маме, не желавшей применять к ним насилие, только с большим трудом удалось убедить их покинуть опущенное в воду ведро.
Я уже упоминал о знаменитой парижской вороне, выпавшей из какого-то гнезда и выросшей в нашей небольшой квартирке. После того как она основательно повредила обои, обрывая плохо приклеенные куски, ее отвезли в Керангоф, где, полудикая и полуручная, она прожила еще много лет. В Париже мама долго выкармливала стрижа, которого довели до полусмерти заведшиеся у него под перьями паразиты. Она его лечила лошадиной сывороткой, продававшейся в ампулах для выздоравливающих животных. Птица поправилась и впоследствии часто нас навещала, влетая в окно «кабинета», которое мы специально держали открытым настежь. На его узком подоконнике стояли ящики с двумя миниатюрными садиками. Один назывался «сахарским», другой — «юрским». Уход за ними требовал немало времени, поскольку надо было сохранять их облик пересеченной местности, делать пересадки, подрезать разботвившиеся растения, расчищать песчаные «дороги» и так далее. В озерце в десять квадратных сантиметров конечно же помимо кресса имелись карликовые тритоны. Все послеобеденное время у нас уходило на наблюдение за тем, как они ели, спаривались и линяли.
Увы, больная летучая мышь, несмотря на то, что мы ее выхаживали в течение нескольких недель, так и умерла. Это был крошечный нетопырь, чей трупик весил меньше трех граммов. Страдавшее авитаминозом животное явно не пережило бы зимы, и мама носила его у себя под ночной рубашкой, согревая собственным телом, к великому ужасу гостей, которым казалось, что у них случился приступ галлюцинации, когда вдруг из-под белого воротника хозяйки дома, сидя за столом с которой они мирно попивали чай, выползал из своего убежища нетопырь, неуклюже взбираясь по ее груди и шее, раскинув огромные, будто выкроенные из черного шелка, крылья.