«Во всяком случае, перед нами ребенок, должно быть, очень гордый своим головным убором и, несомненно, поэтому он так усердно его на себя натянул», — наконец проговорил из-за своего импозантного письменного стола лоснящийся и розовый толстяк после долгих трудов над этим тонким (полагаю, так он думал) намеком на появление в классе Шарля Бовари. Скандализованная внезапно обнаруженным несовершенством моего воспитания, мама сорвала с моего черепа улику преступления, и копна вьющихся волос, так тщательно им скрытая, тотчас обрела свободу… Много лет потом мы спорили с мамой, выясняя, велела она мне или нет не снимать шляпу в кабинете директора.
Кажется, на другой год произошла история еще более темная, в которой этот же тип сыграл некую двусмысленную роль, тогда как главный надзиратель, человек высокого роста и с черной как смоль бородой, исполнил роль методичного садо-педофила, наносившего более или менее сильные удары по нашим голым икрам (во время сеансов, происходивших один на один в его логове, которые он называл «палочными ударами номер один, два, три» в зависимости от уровня наказания), после покрытого мраком дела о ранцах, подмененных на уроке физкультуры. Это наказание по вымышленной причине, которую мне даже не объяснили и которая явно была связана с обыкновенной (сексуальной?) одержимостью, меня преследовало в течение нескольких месяцев, мучая своею абсурдностью: полным отсутствием определенности, обоснованности, мотивированной хронологии, как и логической организации предикатов, — одним словом, «реализма». И снова моя матушка, обеспокоенная видом красных пятен на тыльной стороне моих ног, отправилась к лицейскому начальству, желая выяснить тайну, возникновение которой — по меньшей мере для меня — было загадкой.
Много позже, на втором году обучения, на мою защиту встал отец, когда меня лишили полупансионного довольствия за то, что я «сказал черт репетитору». На самом деле я ничего не говорил, а просто прошептал громче, нежели следовало бы: «Черт! Здесь совсем невозможно работать!» — когда зловредный надзиратель не разрешил мне взять из моего личного шкафчика в глубине класса словарь латинского языка. Воспылав своим традиционным анархо-либерализмом, отец набросился на окаменевшего от страха директора и заявил четко и ясно, что, как ему кажется, он отдал своего сына в лицей, а не на выучку к иезуитам и даже не в детский пансионат Девы Марии.
Таким образом, я продолжил учебу как свободный экстерн, то есть без репетиторов и пищевого довольствия; но в доме появилось немного больше денег, а суровая швейцарка Лина стала мне готовить обеды несравненно более вкусные и сытные, чем те, что подавались в лицейской столовке. Папа все так же по утрам разводил нас с сестрой по «школяндрам», расположенным на некотором удалении друг от друга. Он мерил землю своими длинными ногами, а его дети трусили рядом по проспекту Дю Мэн, бульвару Вожирар и бульвару Пастера. Когда мы поднимались на его, бульвара, верхнюю точку, всякий раз неожиданно для нас на фоне утреннего неба, над кронами деревьев возникали увенчанные башенками крыши центральной части школьных зданий, коих черепичные скаты ярко блестели в первых лучах солнца; сложная архитектура крыш напоминала нам перекрытия какого-то замка времен Возрождения, и мы окрестили мой лицей Schloss-Buffon в честь Шамиссо де Бон-кура, чью трогательную поэму об утраченной родине мы декламировали на немецком языке, спускаясь вниз по центральному тротуару бульвара.
Все это действительно было реальным, то есть фрагментарным, ускользающим, бесполезным, даже настолько случайным и частным, что каждое событие и каждый момент времени казались беспричинно происшедшими, а любая жизнь в конечном итоге представлялась лишенной всякого объединяющего смысла и значения. Появление современного романа связано именно с этим открытием: действительное не является непрерывным и состоит из беспричинно противостоящих друг другу элементов, каждый из которых уникален, из элементов тем более трудно воспринимаемых, что они возникают алеатуарно, сиречь непредвиденно, вне связи с чем-либо.