Итак, содержание романического труда (заключающегося, как думал Бальзак, в том, чтобы сказать что-то новое) в действительности может в себе нести лишь банальность давно-всего-сказанного, по сути являясь простым нанизыванием стереотипов, оригинальность которых уже по своему определению равна нулю. Значением наделено лишь то, что заранее его получило от общества как единого тела. Увы, эти «полученные идеи» (которые мы ныне нарекли идеологией) не что иное, как тот единственный — из всех возможных — материал, из которого и изготовляются произведения искусства (романы, стихи, эссе), и представляют собой пустопорожнее архитектурное сооружение, которое пока что не рухнуло только благодаря своей форме. Прочность и своеобразие текста суть результат работы над организацией его составляющих, которые сами по себе не представляют никакого интереса. Свобода писателя (иными словами, свобода человека) заключена в бесконечной сложности возможных комбинаций, и только там. Разве сама природа не создала всех живых систем — начиная с амеб и кончая мозгом человека — из каких-то восьми аминокислот и четырех нуклеидов?
В журнале «Обли́к» и иных изданиях я уже рассказывал о генезисе фильма «Эдем и после», созданного на основе двенадцати тем, принадлежащих современному, но многовековому, мифологическому арсеналу, включающему в себя такие понятия, как лабиринт, танец, двойник, вода, дверь и тому подобное. Каждое из них в фильме повторяется десять раз в различных вариациях, что дало возможность составить десять разных серий, несколько напоминающих серии Шёнберга. Материально-технический труд (вкупе с выдумкой и изобретательством, порождаемыми возникающей при этом радостью общения) в процессе съемки и затем монтажа ежеминутно питал — и нарушал — эту генерирующую схему, жесткость которой уже невозможно обнаружить в конечном результате и мне самому. Вначале не имелось никакого сценария; была только история-диалог первой серии — иными словами, двенадцать клеток (подобных тем, что мы видим на шахматной доске); а сто восемь остальных были созданы трудом всей команды, в частности усердием оператора Игоря Лютера и актрисы Катрин Журдан, по ее собственной инициативе быстро сделавшейся главной пружиной фильма.
Не замедлил вмешаться и объективный случай, который, например, сделал так, что вследствие целого ряда неожиданностей невероятным и чудесным образом появился «двойник» героини — женщина, похожая на нее как родная сестра и одинаково с ней одевающаяся. Что касается темы «крови», сыгравшей значительную роль в первые три недели съемок — они проходили в государственной киностудии Словакии, — то она получила, внутри самой повседневной действительности, совершенно неожиданное для нас развитие.