Ложное минирование теплохода «Куин Элизабет». Бесполезные поиски. Разочарование журналистов
Потерянные рукописи. Стамбул в 1951 году. Годовщина. Драгоценности госпожи Роб-Грийе
Нашлись чемоданы. Брошенный фильм. «Ужас на „Британике“»
Метафорическое письмо «Цареубийцы». Борис. Мерсо. Рокантен. Разрыв и исчезновение
«Посторонний». Гуссерлианское сознание. Солнце над Митиджой. Средиземноморье по Гёте. Опасность изгнания гуманизма
Моя камера после имплозии. Возвращение Гёте. Моя старая комната. Вырезка из газеты
Де Коринт, Роллебон, Ставрогин. Де Коринт в Берлине. Взрыв в Праге. Де Коринт и нацистские руководители. Всемирная выставка 1937 года
Прогулки с мамой по выставке. Свойства незначительных вещей
Любовь к малому. Строительство. Классификации. Дотошность. Ранний садизм
Мама и сексуальность. Снова Рокантен. «Соглядатай»
Писать для мамы. Холодность и сентиментальность. Писать для себя самого. Папа-малыш
Сентиментальность (продолжение): моя дорогая доченька. Вырванный клок. Пренебрежение взрослых. Разбитая лампа
Битое стекло в моих фильмах. Катрин и «Соглядатай»
Выход в свет «Соглядатая». Премия критиков. Поощрения. Доминика Ори и рукопись «Цареубийцы». Брюс Мориссетт
Мориссетт в Бресте. Исключительная мать. Современная кондитерская. Случай с автобусом. Нож из Браспарта. Суп из кресс-салата. Лини. Ласточка. Летучая мышь
Раздавленный воробей. Детеныш ондатры
Я люблю учиться. Собирание мира под себя. Американские университеты. Элитарность
Опаздывание с выполнением заданий. «Колдовство» плохого ученика. Мой котелок. Подмененные портфели. Schlosè-Buffon
Реальное, фрагментарное и частичное. «Жак Фаталист». Бальзак и реализм
Флобер. Две параллельные линии. Бреши в романе «Госпожа Бовари». Опровержение. Ставрогин, отсутствующий бес. Пустая страница в «Соглядатае»
«Человек-невидимка». Де Коринт как галлюцинирующий нацист. Свидетельство о его болезни. Его сын в Сельхозе
Нечего сказать. Флобер и стереотипы. Свобода писателя. Структура «Эдема и после»
Тема крови. Мои зубы, выбитые в Братиславе. Журдан вступается за меня. Врачи и дантисты в стране реального социализма
Подруга-дантистка из Бреста. Похороны де Коринта. Чай
АНЖЕЛИКА, ИЛИ ОЧАРОВАНИЕ
В очертаниях окружающих меня неживых, неподвижных предметов мне вечно чудятся лица: человеческие лица медленно проступают, формируются, становятся все более и более явственными, затем отвердевают, а потом начинают пристально смотреть на меня и корчить рожи. Но, как мне сказали, в подобной предрасположенности моего сознания и взгляда нет ничего необычного, так как практически каждый ловит себя на том, что распознает в прожилках и узловатых узорах древесины (в дубовых дощечках паркета, в каповом наросте, украшающем секретер или бюро из вяза, в столешнице испятнанного чернилами письменного стола из ореха), в паутине трещинок на потолке, от которого постепенно отделяются лепестки и чешуйки сероватой штукатурки, в проемах у высоких окон, а еще чаще в переплетении цветочных гирлянд на обоях, когда-то красивых и ярких, а теперь выцветших и поблекших на стенах погружающейся во мрак грядущей ночи комнаты, либо совершенно явственные очертания носа с горбинкой, либо тонкие усики, либо направленный на тебя взгляд глубоко посаженных глаз, правда, расположенных несколько асимметрично на воображаемом лице, или видит сведенный судорогой рот, кривящийся то в мучительном крике, то в жутком хохоте, то раздираемый зевотой, то искаженный горестной складкой, то превратившийся в страшную гримасу отчаяния. Ибо те лица, что различает каждый из нас, никогда не бывают обычными человеческими лицами, нейтральными и абстрактными, нет, всегда или почти всегда мы имеем дело с лицами очень выразительными, взирающими либо прямо на нас, либо обращенными к нам как бы в пол-оборота, реже — в профиль, лицами столь своеобразными, странными, что невольно подумаешь о самых разных вещах: об уродцах, демонстрируемых на провинциальных ярмарках, о жертвах войн, изуродованных «огнем и мечом», а то и просто о карикатурах из какой-нибудь газетенки. Однако выражения этих лиц, пусть и очень экспрессивные, в то же время таят в себе некоторую двойственность и могут быть истолкованы совершенно различно, в зависимости от времени суток, освещения да и от настроения человека, их рассматривающего.
Иногда мне удается определить, чей лик проступает в сплетении трещин на потолке или узоров на обоях: вот знаменитый артист, с очень характерными, резкими чертами лица; вот политический деятель, долгое время служивший мишенью для атак «желтой», падкой на скандалы прессы; вот кто-то из моих родственников или друзей, один из моих близких знакомых, человек моего круга. Иногда, правда очень-очень редко, в переплетении листьев и неясно очерченных венчиков цветов вдруг робко проступает соблазнительный и волнующий своей улыбкой ротик хорошенькой девушки, но такой неясный, зыбкий, готовый тотчас исчезнуть среди столь же зыбких, смазанных, постоянно находящихся в движении, дрожащих контуров цветочных букетиков и гирлянд, уже полустертых временем, выцветших, как бы подернутых дымкой, в особенности в тех местах, куда попадает дневной свет и где солнечные лучи уже почти разрушили старинный, можно даже сказать древний, узор, например, вон там, слева от письменного стола из темного узловатого ореха, за которым я обычно сижу, склонив голову набок, и на разбросанных в беспорядке листках моих черновиков пишу чуть подрагивающей рукой имя Анжелики… Почему это имя все еще преследует меня? Почему, ну почему ты покинула меня, мой маленький огонек, и оставила одного, озябшего и оцепеневшего то ли от холода, то ли от горя, одного, под потоками дождя и порывами ветра?