Почему мой отец с таким упорством отказывался отвечать на мои вопросы, прямые или косвенные, касавшиеся лихих, рискованных проектов и планов его знаменитого друга? Он прятался за отговорками, ссылаясь на мой слишком юный возраст, но подобные ответы вскоре перестали казаться мне достаточно убедительными. Поступал ли он так из чувства деликатности и даже стыдливости, предпочитая подвергнуть умолчанию умозрительные построения друга, которые он, несмотря на свою симпатию к де Коринту и даже восхищение им, все же считал слишком безрассудными? Я вспоминаю, как однажды в октябре, вечером, после ухода графа Анри, мой отец простоял около часа лицом к огромному, весьма соответствующему понятию дворянского родового гнезда камину в большой комнате на первом этаже, которую мы без видимых причин и оснований, но с нежной самоиронией называли «фехтовальным залом». Так вот, мой отец около часа простоял перед камином, в полном молчании разглядывая толстенное полено, потрескивавшее в камине, вернее, не полено, а целый ствол огромного дуба (иногда для того, чтобы дотащить до очага останки старых деревьев, вырванных с корнями бурей, со столь твердой древесиной, что распилить их было невозможно, требовалось трое здоровых мужчин). Отец смотрел на медленно, в течение всего вечера, горящее полено, лежавшее на толстом слое пепла и углей, и его взгляд скользил по неровной, изрытой впадинами поверхности того, что когда-то было дубом; он видел все изломы, трещины, узлы, наросты, наплывы, которые, казалось, еще круче завивались и корчились в трепещущих языках пламени, словно то извивались какие-нибудь лесные великаны, превратившиеся в драконов. Все эти неожиданно высоко взвивающиеся огненные язычки, выбросы снопов искр, небольшие взрывы, прихотливые струйки дыма, красновато-черное зарево, танцующие блики, — все это вместе представляло собой столь ослепительное, ошеломляющее и драматическое зрелище, что отец мой в конце концов прошептал, что так, наверное, выглядела объятая пожаром Валгалла после смерти Зигфрида. Именно в эту минуту я в последний раз задал вопрос об «анархистском социализме», как его понимали Анри де Коринт и его друзья, из коих многие объявляли себя германофилами, кельтами по происхождению и язычниками по вере.
Отец ничего не ответил и принялся мерить шагами «фехтовальный зал», то быстро отходя от камина, то вновь приближаясь к нему. Кстати, камин был единственным источником света в этой комнате с тех пор, как сгустились сумерки и стало совсем темно. Стук каблуков его сапог по гранитным плитам, отполированным ногами десяти поколений людей, живших трудной и беспокойной жизнью, по плитам, на которых кое-где виднеются красноватые выемки и выбоинки, бороздки и трещины, там, где камень оказался наиболее хрупким и податливым, этот глуховатый стук, размеренный и четкий, перекрывает прочие звуки, вроде шипения и потрескивания головней, но становится почти неслышимым, когда темный силуэт удаляется от меня, когда тень скользит к высоким окнам без штор или к центральной лестнице, где на мгновение замирает, чтобы развернуться в другую сторону. Затем темный силуэт вновь начинает двигаться, но не прямо, а зигзагами, и стук каблуков вновь приближается к моей скамеечке, теперь он звучит отчетливее, решительнее, более властно, словно мое ожидание ответа вот-вот будет вознаграждено.
Но когда отец подходит ко мне, я ощущаю, как его взгляд всего лишь на мгновение останавливается на мне, такой же отстраненный, отсутствующий, как если бы я был предметом обстановки или выбоиной в каменной плите, потом на более продолжительный срок сосредотачивается на желтых и голубоватых языках пламени, бесшумно вырывающихся из новой трещины на дубовом полене, а затем ускользает куда-то в сторону, и мой отец снова удаляется, так и не произнеся ни единого слова. Пляшущие в очаге блики в какое-то мгновение становятся ярче из-за всплесков и выбросов пламени, они увеличивают его и без того неправдоподобно огромную тень, что мечется по стенам, то бледнея, то становясь более черной, то разделяясь на несколько теней, то сливаясь вновь в единое целое, колеблясь и дрожа, словно недоступный для осязания призрак, чей саван треплет налетающий порывами ветер. И вот когда я уже потерял всякую надежду и ничего не жду, я вдруг слышу его низкий, какой-то странно далекий голос, который произносит фразу, причем так, будто отец говорит сам с собой, говорит для себя, а не мне и не для меня: «Эти идеи неразумны…»