— Но ведь сейчас не время заготавливать сено, да и жатва давно закончилась, — говорит мой отец после довольно продолжительного молчания.
— Я резал утесник на подстилки животным, — донесся до него ирреальный голос, как будто говорил призрак, — и в конце концов так набил им повозку, что для меня там места не нашлось, вернее, я не смог взобраться на самый верх. И вот теперь я от усталости еле-еле передвигаю ноги.
— Но утесник срезают вовсе не косой, незнакомец!
— Ну, если пользоваться косой с хорошим лезвием… — начинает старик, но не заканчивает фразу, ибо ее резко прерывает еще один приступ желчного смеха, очень похожего на проявление старческого безумия. Мой отец, будучи унтер-офицером, притом связистом, выполняющим особые поручения, начинает не на шутку тревожиться, заподозрив, что странный облик незнакомца и его весьма неординарное поведение могут служить прикрытием чему-то гораздо более серьезному. В течение этих трудных месяцев нашей истории как на фронте, так и в тылу свирепствует навязчивый, доводящий многих до исступления страх перед переодетыми вражескими шпионами. И надо признать, необъяснимая и загадочная ночная «деятельность» незнакомца и в самом деле может вызвать определенные подозрения: сейчас уже пробило четыре часа утра, и если даже предположить, что старик закончил резать утесник после наступления темноты, то и тогда получается, что его возвращение на гипотетическую ферму, где спят его животные (овцы?), продолжается уже в течение восьми — десяти часов. Зачем надо было проделывать столь долгое и опасное путешествие почти у самой линии фронта ради столь незначительной добычи?
К тому же, что бы старик ни говорил, вряд ли на самом деле возможно срезать и разделить на части крепкие, толстые и деревянистые стебли утесника каким-либо иным орудием, кроме кривого садового ножа или уж, в крайнем случае, кровельных ножниц, да и наличие в здешних местах зарослей утесника, на этих известковых почвах, на этих равнинах, самой природой предназначенных для пшеницы, люцерны и свеклы, показалось бретонцу, уроженцу Финистера и сыну хлебороба, весьма сомнительным.
Однако старик, этот зыбкий, с неясными очертаниями тела призрак, как бы парящий в облаке густого тумана, вновь начинает говорить, на сей раз еще более жалостным, усталым, еле слышным голосом:
— Возьми мою косу, прекрасный сержант кавалерии, и подержи ее на плече вместо меня, хотя бы немного, всего несколько шагов, чтобы я мог передохнуть. Ты молод, крепок и силен телом, ты сидишь на хорошей, выносливой кобыле. Возьми же! Сжалься над незнакомым путником, который по возрасту мог бы быть отцом твоего деда. Держи!
И в тот же миг, похоже, совершенно не опасаясь пораниться о тонкое, хорошо заточенное изогнутое лезвие косы, старик взмахнул своим грозным орудием, резко развернул длинную узловатую палку с неожиданной настойчивостью и почти уперся ею в грудь всадника, так, что ее конец застыл буквально на расстоянии в дюйм, или, как говорится, на волосок от его тела.
Движение было столь стремительным, что на мгновение всадник чисто инстинктивно подался назад, но тотчас же испытал приступ жгучего стыда за свой необъяснимый, иррациональный испуг.
— А из чего же сделана эта рукоятка, древесина с виду не похожа ни на кизил, ни на ясень? — спрашивает он.
— И ни на какую другую, мой прекрасный сержант, — отвечает незнакомец. — Это дерево из дальних, чужих краев.
Моему отцу тотчас же приходят на память обломки бревен и досок драгоценных пород дерева, какие выбрасывал на берег океан в его родном краю штормов и кораблекрушений. Однако он успел заметить, что рукоятка косы сделана совсем не из эбенового дерева и не из красного дерева. Напротив, то была какая-то разновидность дерева с очень светлой древесиной, похожей на старую отполированную слоновую кость. Вдруг всадник осознает, что в запечатлевшихся в его мозгу фразах есть некая странность, аномалия, ибо он вспоминает с неким ужасом, что на его тяжелой темной солдатской шинели, которую он надел специально для выполнения особого задания, нет никаких нашивок, точно так же, как нет и никаких знаков отличия и значков, свидетельствующих о его принадлежности к определенному роду войск и к какой-либо части, у него ни на воротничке, ни на погонах. К тому же и чужой шлем, коричневый, землистого цвета, начисто лишает его индивидуальности, превращает в анонима. Так как же незнакомец смог угадать, что его только что произвели в сержанты кавалерии?