— Не могу же я оставаться в России, когда она дошла до такого положения, что даже мой брат может оказаться министром!
Назначение на министерский пост человека, который имел не только темное прошлое, но еще и «патент», то есть такое прошлое, которое закреплено высочайшей резолюцией, не является исключением. Таковы были нормы жизни при дворе. В свое время имеющаяся о П. Н. Дурново резолюция Александра III «Убрать этого мерзавца в 24 часа» не помешала Николаю II назначить Дурново министром. Между прочим, резолюция о Дурново появилась после того, как этот сановник в поисках частных писем некой дамы залез в письменный стол бразильского посланника. После смерти Александра III эта резолюция была опубликована и обошла всю русскую и европейскую печать, вызывая многочисленные комментарии и карикатуры. И все же… И все же П. Н. Дурново был назначен министром.
Людей нет. Их не было и не могло быть в распоряжении царского режима. Были «вахмистры по воспитанию и погромщики по убеждению», взяточники и казнокрады, были усмирители и каратели, воры и палачи. Государственных людей не было.
Еще ярче, чем история с Дурново, история с назначением Б. С. Штюрмера, оказавшегося, по рекомендации Распутина, не только министром иностранных дел, но и премьер-министром в самый ответственный период — в дни мировой войны.
За Б. С. Штюрмером числилась резолюция даже не Александра, а самого Николая. «Убрать этого вора в 24 минуты», — собственноручно начертал в первые же дни своего царствования Николай на докладе Витте о Штюрмере.
Б. С. Штюрмер был министром иностранных дел в последние годы царствования Александра III. Доклад С. Ю. Витте, представленный Николаю II, тот самый доклад, после которого Штюрмера незамедлительно убрали в отставку, был, даже и по придворным меркам, ошеломляющим. Дело в том, что Штюрмер, являясь владельцем очень крупных имений, пользовался своими связями так удачно, что из всего округа, составленного из его владений, никаких налогов в казну не поступало. Брать из казны широкой и щедрой рукой Штюрмер был согласен, но платить ему казалось смешным донкихотством. Делом заинтересовался государственный контроль, так как никаких налогов в последние годы не поступало не только от имений Штюрмера, но и из тех округов, где они были расположены. Нашлись, как всегда, заинтересованные недоброжелатели, припомнились старые обиды, пущены в ход закулисные влияния, и вот государственный контролер Харитонов, не довольствуясь более бумажной волокитой, посылает на место контролеров с особыми полномочиями для ревизии.
Картина выяснилась исключительная. Подати от крестьян и налоги уплачивались населением не только сполна, но еще и с крупными надбавками. Но поступали они не в пользу казны, а в пользу самого Штюрмера. Пользуясь своим влиянием и связями, Штюрмер образовал своеобразное «государство в государстве». Он «отделился» от России и действовал вполне автономно. И если за недосугом не напечатал своих денег, то деньги установленного образца собирал на редкость ретиво и умело. Не уплативших по нормам, установленным Штюрмером, не только разоряли, отбирая у них лошадей, скот, орудия труда, но еще и учили уму-разуму, подвергая жестокой порке в имении всесильного министра.
«Убрать этого вора в 24 минуты», — написал разгневанный Николай на докладе Витте. И вора действительно убрали, но когда прошло время, «возвратился ветер на круги своя». И снова портфель министра оказался в руках этого вора. Ни кому иному, как Штюрмеру, суждено было оказаться премьер-министром и возглавить кабинет министров обреченного царя.
Обречен безнадежно и беспросветно был весь режим сверху донизу. Чем больше вдумываешься в это, тем яснее видишь путь, ведущий к революции. Но эта ясность не должна в наши дни диктовать ненависть и злобу к Николаю II. «Не палка бьет, а палкой бьют», — напоминает старая пословица. Мы все знаем, что сделал Николай II с Россией. Во имя справедливости и беспристрастия надо задуматься и над тем, что сделала Россия с Николаем II.
Трагизм нельзя считать уделом только избранных натур — людей, которые на голову выше окружающих. Есть какой-то трагизм и в переживаниях этого прапорщика на троне. Безвольный, слабохарактерный, не знающий, чего он хочет, не понимающий, чего хотят от него, — до чего жалкую фигуру представляет он собой во все годы своего царствования, но особенно в первые дни по восшествии на престол!
Вспомните Хлестакова, маленького провинциального враля, покоряющего Марью Антоновну и Анну Андреевну и повергающего в трепет всех, от городничего до полицейского. Его кормят «лабарданом», его обхаживают, а он сидит в мягких креслах и заливисто врет о том, как 35 тысяч курьеров зовут его управлять департаментом, о супе, приехавшем в кастрюльке из Парижа, о том, что у них в Петербурге «и вист свой составился: германский посланник, испанский посланник и я».