Мы не знаем, дошло ли это обращение до императора; во всяком случае, на его действия оно никак не повлияло. Армии не хватало ни времени на подготовку, ни средств. Правда, в начале июня войскам наконец стали выплачивать задержанное жалованье: в заграничную армию перевели 1 миллион 240 тысяч рублей. Но получить остальные миллионы было неоткуда. 5 июня Сенат объявил о невозможности представить в срок сведения о штатах и расходах, а 14-го донёс: амстердамские банкиры Клиффорд и Гопп запрошенный заём в размере трёх или четырёх миллионов рублей «изыскать не в состоянии». Одновременно Адмиралтейство сообщило, что военные корабли из Архангельска не смогут прибыть к датским берегам раньше осени.
Третьего июля Румянцев писал в донесении Петру III, не зная о его свержении, что до сих пор не может выступить. Инициативу перехватили датчане: их войска окружили пограничный Гамбург, взяли с него «добровольный заём» в миллион талеров и готовились встретить русскую армию на заранее выбранных позициях. Румянцев пришёл «в крайнее отчаяние», но император был готов идти до конца, невзирая ни на какую «неодолимую силу вещей». Манифест царя от 5 июня объявлял о немедленном сборе с архиерейских и монастырских крестьян годового оброка. 8-го числа был заключён союзный договор с недавним противником: в обмен на гарантию сохранения за Пруссией Силезии Фридрих обещал царю пятнадцатитысячный корпус для похода на Данию. В июне были уже готовы образцы бумажных денег номиналом в 1000, 500, 100, 50 и 10 рублей; предполагалось, что их первая партия будет выпущена на общую сумму в два миллиона.
За два дня до переворота, 26 июня, царь потребовал от Сената «неотложно собрать» с вельмож из его окружения все розданные им из государственных заёмных банков и просроченные ссуды. В тот же день Адмиралтейство получило указ немедленно строить необходимые корабли и брать для этого людей «от партикулярных работ». Коллегия иностранных дел должна была обеспечить выезд канцлера и дипломатического корпуса в армию — царь намеревался продемонстрировать свои полководческие таланты. С собой он брал гвардейский отряд из четырёх батальонов и трёх эскадронов, для которых был даже разработан маршрут следования...
Смерть в Ропше
Политика Петра III, его «стремительное желание завести новое» (по замечанию повзрослевшего наследника Павла) и сам повседневный стиль жизни монарха вызывали неизбежное отторжение у бюрократических структур, двора и гвардии — тех самых сил, которые являлись основной его опорой в самодержавной системе.
Книга приказов 1762 года по Семёновскому полку свидетельствует, что с первых дней царствования Пётр III повёл наступление на гвардейские вольности. 1 января он приказал военным новые мундиры «иметь недлинные и неширокие, и рукава б у тех были уские с малинкими обшлагами, так как пред сим во всей армии имелись». Офицерам было велено носить «белые волосяные банты», белые штиблеты и салютовать эспонтонами, а солдатам — новые шляпы «против опробованных». На вахтпарадах царь следил, чтобы у офицеров «воротники у кафтанов вплоть пришиты были», а солдат учил «держать ружья опустя вдоль руки на правом плече круче». Недовольный выправкой гвардейцев, Пётр приказал офицерам лично обучать каждого солдата «в своих покоях» и маршировать по «расписанию темпов». Он распорядился и о том, чтобы «солдатские жёны вина не выносили». Все эти указания были получены от императора за первые две недели 1762 года.
В марте было приказано завершить переобмундирование; при этом сукно офицерам велено покупать «от себя», а за новые аксельбанты вычитать из жалованья. «Постройка» новых мундиров продолжалась до июня и обошлась, например, Преображенскому полку в 69 тысяч рублей, которые так и не были выплачены служивыми даже к концу года. Новая офицерская форма «со всем прибором» тянула на огромную для небогатого дворянина сумму — 130 рублей. Уже после переворота командование просило избавить от вычетов за мундир всех, у кого было меньше двухсот душ. Но ведь кроме парадного или «богатого» мундира офицеров обязали сделать себе и обычные «вицмундиры».
Полковые бумаги говорят, что вслед за введением новых штатов и формы в полках начался «полковой строй» — частые учения по только что отпечатанному уставу. Премудростям новой «экзерциции» пришлось обучаться и восемнадцатилетнему рядовому-преображенцу Гавриле Державину (он и на склоне лет помнил, «как он платил флигельману за ученье некоторую сумму денег»), и его командиру — опытному придворному Никите Трубецкому. Одно за другим следовали замечания: о ношении шпаг, сделанных только «по образцу»; о немедленном «выбелении» древков у алебард и даже о запрещении накладных усов — сей признак доблести велено было отращивать естественным образом.
Гвардейских гуляк приказано было отлавливать специальному караулу, поставленному у самого популярного кабака «Звезда», увековеченного в стихах служившего в те времена в Семёновском полку поэта В. И. Майкова:
Против Семёновских слобод последней роты Стоял воздвигнут дом с широкими вороты,
До коего с Тычка не близкая езда;
То был питейный дом называнием «Звезда»...
Там много зрелося расквашенных носов,
Один был в синяках, другой без волосов,
А третий оттирал свои замёрзлы губы,
Четвёртый исчислял, не все ль пропали зубы От поражения сторонних кулаков.
Такое покушение на «русский дух» вместе с ужесточением дисциплины и дорогостоящим переодеванием не добавляло императору гвардейских симпатий. Но дело было не только в муштре. Штелин совершенно определённо сообщал о планах Петра преобразовать гвардейские части, которые «блокируют резиденцию, неспособны ни к какому труду, ни к военной эк-зерциции и всегда опасны для правительства».
Уже в марте император распустил елизаветинскую Лейб-компанию. В мае командир Преображенского полка Н. Ю. Трубецкой распорядился выпустить в армию всех «неспособных, малорослых, собою гнусных», а также «недостаточных» солдат и унтер-офицеров. Военная коллегия повелела начать пополнение полка солдатами из армейских полков и гарнизонных частей; первая партия в сотню человек из Астраханского гарнизона уже была вытребована в столицу. Одновременно развернулась вербовка в «голштинские» войска, и к моменту переворота в Ораниенбауме содержались первые 224 новобранца из «малороссиян». Пётр III форсированно создавал не просто ещё одну гвардейскую часть, а принципиально новый десятитысячный корпус, который со временем должен был неизбежно заменить «старые» полки.
Девятого июня царь отказался от звания полковника трёх пехотных полков гвардии; новыми полковниками стали Н. Ю. Трубецкой, А. И. Шувалов и К. Г. Разумовский. Отменены были даже обычные символы императорского внимания — «именинные и крестинные деньги», которые теперь было приказано причислять к жалованью. Подобные акции могли только усилить недовольство в полках. Но государь ничего не замечал. Он облегчил задачу своим противникам тем, что отбыл 12 июня в любимый Ораниенбаум, забрав с собой наиболее надёжных своих приверженцев. Последний, отданный 25 июня царский приказ об отправке сводного отряда гвардейцев на заморскую войну оказался как нельзя кстати организаторам заговора; к тому же гвардейцам не на что было выступать, и полковое начальство 26 июня срочно просило выдать десять тысяч рублей.
В Ораниенбауме Императорский совет принял — уже без возражений — последние решения о срочном сборе средств на войну, немедленной «здаче королевства Прусского» немецкой администрации, создании «походной канцелярии». 27 июня на его последнем заседании был утверждён список царского «поезда» из 150 карет, фур и кибиток для следования до курляндской Митавы и далее в действующую армию. Но выступить в поход уже не пришлось.
Утром 28 июня Пётр III не подозревал, что его власть уже не распространяется за пределы резиденции. Он ещё успел провести «экзерцицию» своих войск и пожаловать тысячу душ М. Л. Измайлову и мызы в Лифляндии бригадирам Дельвигу и Цеймарну. Только при отъезде в Петергоф он получил первое известие об исчезновении супруги. Несколько часов ушло на совещания и рассылку уже бесполезных распоряжений в армейские и гвардейские полки. Даже предложенное Гольцем бегство к действующей армии было невозможным. Приказ о присылке из ямских слобод пятидесяти лошадей дошёл по назначению уже тогда, когда его никто не собирался исполнять.