Но после блестящего турне Павлу с женой пришлось снова играть в Петербурге не слишком почётную роль отдалённых от «большой политики» «производителей» продолжателей династии. Когда в 1783 году императрица завела с сыном откровенный разговор о международных делах, Павел был удивлён и даже записал его:
«Сего дня, майя 12, 1783 г., будучи по утру у государыни, по прочтении депешей, читан был объявительной манифест о занятии Крыма. Сей манифест будет всему свету известен, то я о нём ничего и не пишу. Когда сие чтение кончилось, я встав, сказал: должно ожидать, что турки на сие скажут.
Государыня: Им ничего отвечать не можно, ибо сами пример подали занятием Тамана и генерально неисполнением Кайнарджицкаго трактата.
Я: Но что протчия державы станут тогда делать?
Государыня: Франция не может делать, ибо и в прошлую войну не могла каверзами ничего наделать. Швеции — не боюсь. Император, если бы и не стал ничего делать, так мешать не будет.
Я: Французы могут в Польше нас тревожить.
Государыня: Никак, ибо и в прошлую войну ничего же важнаго всеми конфедерациями не наделали и нам в главном ни в чём не помешали.
Я: Но в случае бы смерти нынешняго Польскаго Короля, при выборе новаго, ибо нынешний слаб здоровьем, могут нас безпокоить или выбором своим, или мешая нам, как то именно Саксонской фамилии.
Государыня: Для сего стараться надобно выбор свой сделать...
Я: Но чтоб другия, вместо нас, того же с Польшею, по нынешнему ея состоянию, делать не захотели?
Государыня: Я тебе скажу, что для сего надобно попасть на человека приятного нации и не имеющаго связей (Anhang); в доверенности я тебе скажу, что для сего у меня на примете есть уже племянник королевской князь Станислав, котораго качествы и тебе и мне известны.
Я: На сие не мог инако отвечать как со удовольствием.
Государыня: Прошу о сём не говорить. Я и сама никак ему даже виду не подаю, чтоб дела прежде времени не испортить...
Доверенность мне многоценна, первая и удивительна»49.
Продолжения, однако, не последовало. «Мне тридцать лет, а дела нет. Впрочем, я полагаюсь на промысел Божий и тем утешаюсь... Моё спокойствие основано не только на покое, окружающем меня в моих владениях, но, главное, — на моей чистой совести... Это меня утешает, возвышает и наполняет терпением, которое посторонние принимают за угрюмство нрава», — объяснял Павел своё состояние Николаю Румянцеву в 1784 году. Мария Фёдоровна была обижена указами императрицы против роскоши, запрещавшими 23-летней женщине являться ко двору в платьях из парчи и делать причёски выше двух вершков; жене наследника, славившейся длинными и густыми волосами, пришлось, плача, подстригать их.
Когда с началом второй Русско-турецкой войны Павел стал проситься в армию, государыня категорично велела ему отложить отъезд до родов Марии Фёдоровны, а на возражение сына, что в Европе уже знают о его сборах, ответила: «Касательно предлагаемого мне вами вопроса, на кого вы похожи в глазах Европы, отвечать нетрудно. Вы будете похожи на человека, подчинившегося моей воле». Каково это было слышать 34-летнему мужчине, мыслившему себя военным человеком, в то время как младшие его современники покрывали себя славой на полях сражений?
«Малый двор» всё больше замыкался в загородных владениях — Павловске и Гатчине. «Село Павловское» было подарено великому князю в связи с рождением первенца Александра, и супруги летом «имели пребывание» в своих загородных «домиках». Гатчина досталась новым хозяевам в августе 1783 года уже обустроенным поместьем, «с тамошним домом, со всеми находящимися мебелями, мраморными вещами, оружейною, оранжереею» — одним из самых больших в окрестностях Петербурга дворцов, построенным по проекту архитектора Антонио Ринальди и ранее принадлежавшим покойному фавориту императрицы Григорию Орлову.
У каждого была своя любимая резиденция. Приближённый к «малому двору» князь Иван Михайлович Долгоруков вспоминал: «В Гатчине он (Павел. — И. К.) был хозяин, а в Павловске супруга его». Мария Фёдоровна прилагала немалые усилия, чтобы «её» Павловск «мог выдержать сравнение с Гатчиной», которую в переписке с управляющим называла «опасной соперницей». Она распорядилась построить уютный парковый павильон («Шале») на левом берегу речки Славянки, предназначенный для отдыха после прогулок по парку и детских игр и стилизованный под немецкий сельский дом — с прямоугольными окнами, покрытыми соломой шатровыми и двускатными кровлями (дань сентиментальным воспоминаниям детства великой княгини). Для «Шале» в Англии был заказан «старошалейный» сервиз из фаянса, украшенный сельскохозяйственными орудиями — лопатами, граблями и т. д. Продуманное до мелочей убранство интерьера контрастировало с простотой фасадов. Мария Фёдоровна, как и французская королева Мария Антуанетта, хотела быть ближе к природе. В парке по берегам Славянки паслись овцы, а при павильоне «Молочня» содержались голландские коровы и козы; в полдень звон колокола призывал отведать свежего молока с хлебом. Несколько раз в неделю великая княгиня в сопровождении одетых пастушками фрейлин отправлялась доить чисто помытых к её приходу коров.
Архитектурный облик гатчинского дворца был уже сформирован, но его апартаменты приспосабливали к вкусам новых владельцев. Отделка покоев супруги наследника поражала роскошью и изяществом, глаз радовали лепное убранство, изысканный рисунок паркета, мебель, блеск хрусталя, фарфора, золочёной бронзы. Увлечения Павла находили отражение в коллекции картин. В комнатах наследника не было ни одного портрета Екатерины II, зато в Овальном кабинете видное место занимал большой портрет отца, а собрание картин по подбору художников напоминало коллекцию самого Петра III в Ораниенбауме. А вот портретов Фридриха II, несмотря на кажущуюся «пруссоманию» Павла, в его личных покоях не было — зато там имелось несколько портретов (скульптурных, тканых, живописных, гравированных) французского короля Генриха IV Наваррского, чей путь к трону был весьма тернистым. В Овальном кабине находились и изображения двух прадедов Павла Петровича: родного — Петра I и двоюродного — Карла XII. Другие полотна, изображавшие вид Антверпена или охоту на оленя в Шантильи, поместье принца Конде, напоминали о приятном путешествии.
Конечно, ему приходилось участвовать в официальных церемониях и празднествах. Но они тяготили Павла — в глазах придворных Екатерины он играл роль незавидную, а отношения с приближёнными матери не складывались. «Великий князь крайне враждебно настроен против Зубова. Он желает зримых подтверждений тому, что Зубов — не более чем подданный, а он — великий князь. Между тем Зубов всемогущ, а он — ничто», — писал в декабре 1793 года камер-юнкер Павла Ф. В. Ростопчин послу в Лондоне С. Р. Воронцову.
В Гатчине, в отдалении от чуждого ему «большого двора» матери, наследник мог чувствовать себя относительно свободно. Здесь, в окружении преданных людей и собственных войск, непохожих на распущенных екатерининских гвардейцев, он создавал свой мир. Основу гатчинского гарнизона составили его подчинённые из флотских батальонов, назначенные для несения караулов и охраны порядка в резиденции. В 1788 году были созданы пять рот, получивших название «батальон его императорского высочества». К началу павловского царствования «гатчинцы» составляли шесть батальонов пехоты, егерскую роту, три кавалерийских и один казачий эскадрон, а также артиллерийскую команду, где начал свою карьеру знаменитый впоследствии А. А. Аракчеев. Для наследника его войска были не только «потешными» — он видел в них ядро будущей Российской армии и сам придирчиво отбирал и производил в чины офицеров.