Шли годы — а он продолжал оставаться без короны и настоящего дела. Павел становился нетерпеливым, раздражительным; развивались ипохондрия, желчность, мстительность, неумение прощать обиды. «Каждую среду у него маневры, каждый день он лично проводит вахт-парад и присутствует при экзекуциях. Ничтожные упущения по службе, малейшее опоздание или противоречие влекут за собой его гнев. Он делает выговоры каждому и всем», — отмечал Ростопчин. Там были выношены и его политические убеждения — принцип максимально жёсткой централизации власти и отказ от излишне, на его взгляд, либеральных реформ матери.
Павел мог и не дождаться своего часа. Императрица видела, что сын не склонен следовать её реформам; к тому же не без оснований подозревала его в связях с масонами (при посредничестве известного просветителя Новикова и архитектора Баженова), в том числе с прусским королём-масоном и её врагом Фридрихом Вильгельмом II. Масонами были Никита Иванович Панин, его брат Пётр Иванович, князь Николай Васильевич Репнин, друг детства и молодости Павла князь Александр Куракин.
Правда, утверждать, что Павел был масоном, мы не можем: существует несколько версий о времени и месте его вступления в ложу, проверить которые невозможно. На допросах по делу Новикова один из масонов его круга, князь Николай Трубецкой, проговорился о том, что московские мартинисты хотели сделать Павла своим великим мастером и что, по его мнению, Павел поступил в ложу во время визита в Европу; по другим сведениям, цесаревич был принят в масоны сенатором И. П. Елагиным у него дома в присутствии графа Н. И. Панина. Среди рукописей московских мартинистов имелась песнь в честь вступления Павла в ложу:
О старец, братьям всем почтенный,
Коль славно, Панин, ты успел:
Своим премудрым ты советом В храм дружбы сердце царе ко ввел...
В любом случае, став императором, Павел к масонству охладел — орден «вольных каменщиков» не очень вписывался в его идеал полицейского государства во главе с всевластным монархом.
Но в конце правления Екатерины над его головой сгущались тучи. О намерении императрицы передать престол внуку
Георгиевский (Большой тронный) зал в Зимнем дворце.
Литография Ф. Келерхофена с оригинала В. Садовникова. 1858 г. Фрагмент
Павел I. Императрица Мария Фёдоровна.
В. Боровиковский. 1796 г. В. Боровиковский. Не позднее 1801 г.
Дети Павла Петровича и Марии Фёдоровны Александр, Константин, Александра, Елена, Мария и Екатерина.
Великая княгиня Мария Фёдоровна. 1790 г.
Павел I с семьёй. Слева направо: Александр, Константин, Николай, Мария Фёдоровна, Екатерина, Мария, Анна, Павел Петрович, Михаил, Александра и Елена. На заднем плане — бюст умершей в младенчестве Ольги. Г. Кюгельген. 1800 г.
Михайловский замок. Акварель Д. Кваренги. 1801 г.
Xf
Александр I и Елизавета Алексеевна.
Гравюра по оригиналу Л. де Сент-Обена. 1807г.
Прощание Александра I с Наполеоном на берегу Немана после заключения Тильзитского мира. Д. Серанжели. 1807—1810 гг.
Александр I принимает капитуляцию Парижа 19 (31) марта 1814 года. Австрийская гравюра первой четверти XIX в.
Николай I и Александра Фёдоровна. Камея А. Лагрене. Вторая половина 1820-х гг.
Императорская чета принимает представителей податных сословий.
А. Ладюрнер. 1840-е гг.
Александра Фёдоровна со старшими детьми Александром и Марией. Д. Доу. 1820-е гг.
ш*.
Семья Александра II. Сидят: император, супруга наследника Мария Фёдоровна с маленьким Николаем, императрица Мария Александровна (фото вклеено). Стоят: Павел, Сергей, Мария, Алексей, цесаревич Александр, Владимир.
1870 г.
Император со второй семьёй — Екатериной Долгоруковой и детьми Георгием и Ольгой.
1878 г.
Цесаревич Александр Александрович с супругой Марией Фёдоровной.
1867 г.
Александр II во время Русско-турецкой войны
под Плевной. 1877 г.
Александр III с семьёй и любимым псом Камчаткой в Гатчине.
1888г.
Крушение царского поезда. 18 октября 1888 г.
Последняя семейная фотография Александра III в Ливадии. Сидят: Мария Фёдоровна, Михаил, Александр III.
Стоят: цесаревич Николай, Георгий, Ольга, Ксения.
Маи 1893 г.
Николай II и Александра Фёдоровна в русских национальных костюмах. 1903 г.
Коронационные торжества в Москве.
14мая 1896 г.
Ходынское поле за несколько часов до трагедии. 18мая 1896 г.
Торжественное открытие Государственной думы и Государственного совета в Георгиевском зале Зимнего дворца. 27апреля 1906 г.
Народный дом императора Николая II в Петербурге в дни празднования трёхсотлетия царствующего дома Романовых. 1913 г.
Семья последнего императора на прогулке в Александровском парке в Царском Селе. Ничто не предвещало грядущих потрясений. 1913 г.
Последнее фото царской семьи в Тобольске. Апрель 1918 г.
* ИГ
До основанья, а затем... Снос памятника Александру III в Москве. Лето 1918 г.
Демонтаж двуглавых орлов на кремлёвских башнях. 1935 г.
в обход Павла Петровича иностранные дипломаты начали доносить уже с 1782 года. Второй всплеск подобных слухов возник весной—летом 1791-го, когда Екатерина стала вызывать к себе Александра для беседы о государственных делах, которые становились известны Павлу Петровичу лишь одновременно с «публикой». 1 сентября 1791 года в письме Гримму императрица, касаясь положения дел во Франции, неожиданно проговорилась: «Если революция охватит всю Европу, тогда явится опять Чингиз или Тамерлан... но этого не будет ни в моё царствование, ни, надеюсь, в царствование Александра».
Искренних друзей у Павла почти не было; одним из них стала фрейлина Екатерина Нелидова, которую великий князь ценил за ум и душу. Павел нервничал, срывался. «Невозможно смотреть без сожаления и ужаса на его деяния; он словно нарочно ищет способы распространить к себе ненависть и отвращение; он цепляется ко всем и наказывает правых и виноватых», — писал Ростопчин. Согласно позднейшим воспоминаниям, сам наследник считал, что его приступы гнева были следствием расстройства здоровья вследствие отравления:
«Как же, — спросил я князя Лопухина, — согласить то, что вы говорите о доброте и добродушии императора Павла, с другими сведениями, коими, однако, пренебрегать нельзя? На это он ответил мне, что, действительно, государь был чрезвычайно раздражителен и не мог иногда сдерживать себя, но что эта раздражительность происходила не от природного его характера, а была последствием одной попытки отравить его. Князь Лопухин уверял меня с некоторою торжественностью, что этот факт известен ему из самого достоверного источника. (Из последующих же моих разговоров с ним я понял, что это сообщено было самим императором Павлом княгине Гагариной, в девичестве Анне Петровне Лопухиной.) Когда Павел был ещё великим князем, он однажды внезапно заболел; по некоторым признакам, доктор, который состоял при нём, угадал, что великому князю дали какого-то яду, и, не теряя времени, тотчас принялся лечить его против отравы. Больной выздоровел, но никогда не оправился совершенно; с этого времени на всю жизнь нервная его система осталась крайне расстроенною: его неукротимые порывы гнева были не что иное, как болезненные припадки, которые могли быть возбуждаемы самым ничтожным обстоятельством. Князь Лопухин был несколько раз свидетелем подобных явлений: император бледнел, черты лица его до того изменялись, что трудно было его узнать, ему давило грудь, он выпрямлялся, закидывал голову назад, задыхался и пыхтел. Продолжительность этих припадков была не всегда одинакова. Когда он приходил в себя и вспоминал, что говорил и делал в эти минуты, или когда из его приближённых какое-нибудь благонамеренное лицо напоминало ему об этом, то не было примера, чтобы он не отменял своего приказания и не старался всячески загладить последствия своего гнева»50.