Мне довелось наблюдать как Пашка бросил желтый прямоугольник лапши «Доширак» в кастрюлю и стоял ждал когда закипит вода. Потом он налил в кастрюлю масло и насыпал соли. Из-под раковины он достал копченую колбасу, белый хлеб для бургеров, майонез и горчицу, стараясь все делать как можно тише. Пашка даже научился жевать с закрытым ртом.
Я опять встала на пятнадцать минут пораньше, чтобы пойти и сварить для него кофе. Окна запотели и я решила пальцем нарисовать сердечко. Пашка вышел из комнаты, увидел рисунок и сказал:
- Доброе утро, Верусик!
Я знала, что люблю его, даже после того, как он отреагировал:
- Верусь ну вот зачем? Я итак знаю, что ты меня любишь. Стекло-то зачем пачкать? Не трогай больше стекло.
Кофе он выпил и съел рисовую кашу.
На выставке мы изучали новую коллекцию бабочек и стрекоз. Я боюсь насекомых. Особенно стрекоз. У них такие стеклянные выпуклые огромные глаза, словно две головы. Но Пашка смотрел на это с интересом. Потом я увлеклась крыльями бабочек и мысленно ставила им баллы за красоту.
Потом мы пришли домой и Паша включил музыкальный центр. Он лег на кровать и подозвал меня.
Мы полежали так немного. Я помяла его уши. Я очень любила к ним прикасаться, потому что таких нежных и мягких ушей еще ни у кого не встречала.
Утром я ему сварила черный кофе и снова ждала, когда он выйдет и скажет мне: «Доброе утро, Верусик».
А он вышел и сказал.
Пашка пил кофе, ел сырный суп. Вечером мы вернулись с новой выставки. Он включил музыку и позвал меня лечь рядом на кровать. Пашка обнял меня и потрепал мой пирсингованый сосок.
- Пашка, - поворачиваюсь к нему. - А подари мне новые колечки в соски!
- Не подарю, Верусик. Тебе эти очень подходят.
Но на следующий день меня на кухне, прямо в тарелке с горячими гренками ждали серебряные колечки.
Вот какие сюрпризы он любил.
- Паша, а ты точно меня не дуришь? - спросила я после очередного рейда на кухню, за которым опять с интересом подсмотрела ночью.
- Что, Верусь?
Самое страшное то, что я доверяла Пашке. Даже когда находила у него в кармане женские сигареты «Вог». Он отвечал, что действительно курит такие.
В его карманах были найдены чупа-чупсы и жевательные конфеты. Зефир и козинаки, с налипшим мехом от кармана. Чеки из Макдональдса и КFС. И снова женские сигареты. Несколько раз я ломала их прямо у него в кармане. Табак сыпался и от моих рук ужасно воняло.
Как-то раз я прихожу домой и застаю Пашку, привязанного за руки веревками к кровати. Ноги его тоже были привязаны. Он никак не мог освободиться и говорить, потому как рот был заклеен очень прочным толстым слоем из пластырей, скотча и широкой липкой ленты. На матрасе было желтое пятно и пахло солью и сыростью. Свет был погашен, шторы опущены и комната приобрела к вечеру очень темный мрачноватый вид. Шторы стоит открыть. Это я и сделала, как только прошла в комнату.
Я знала, что на каждое мое движение Пашка сейчас смотрит. Это знание было где-то не в голове, а внутри всего тела, или даже, всего пространства.
Теперь я хорошо смогла разглядеть следы от веревок на запястьях. Он растер их, когда пытался освободиться. Скорее всего, он думал, что сможет порвать веревки резкими рывками.
Я пошла в туалет за его зубной щеткой. Взгляд связанного Пашки отражал испуг с недопониманием. Мне лишь просто хотелось проверить боится ли он щекотки. За все время нашей романтики я не удосужилась это сделать.
Легонько, совсем по-доброму, я начала чесать его ступни.
ЩИХ-ЩИХ-ЩИХ!
Пашка стал ограниченно дергаться, веревки обуяли его движения и получалось так забавно на это глядеть.
Он пытался остановить мои действия, но я продолжаю их делать.
И я поднимаюсь выше по его бренному телу. Прохожусь жесткой щетиной по икрам.
ЩИХ -ЩИХ-ЩИХ!
В конце концов, я решила взять низ живота. Его тело изображало волны. Оно то поднималось, то быстро шмякалось на кровать. Оно билось, извиваясь змеей, стучалось о матрас. Такой скорости сложно было ожидать от Пашки, ведь в постели он всегда был чересчур медлительным. Я не к тому, что это плохо. Это, наверно, даже слишком хорошо.
Пашка вихлялся как червяк, проскуливая что-то через заклеенный рот. Его челюсть сводило. Он пытался снова и снова раскрыть рот, чтобы порвать скотч и ленты. Было видно как ничего у него не получалось, и как грозно, словно отважный гладиатор, он бился за свою свободу и честь.
Я колебалась, то приходя в ужас, то возвращаясь к рассудку. В его глазах метался вопрос, словно хотел вылететь сквозь глазное яблоко и просочиться пулей через зрачок: «ПОЧЕМУ».