С тех пор я и решила дать ей лучшую жизнь в мире. Я, как мантру, повторяла: Моя Китти самая лучшая! Великая Китти! Все только для нее! Все лучшее — Китти!
Дни я начинала, целуя девочку в мягкие щечки и маленькие, кукольные пальчики. Первое ее слово было «Китти». Ребенок должен знать свое имя. Знать как оно произносится, как пишется, какая у него транскрипция. Знать полную, сокращенную и уменьшительно-ласкательную формы. Не надо заострять внимание на «мамах» и «папах». Они итак о них знают, благодаря напевному сочетанию легких и мягких гласных и согласных. Доказано, что последовательные слоги запоминаются с первого раза. Мозг ребенка на первом году жизни способен впитывать, словно губка, до трех тысяч слов.
В свои три годика она была такая малюсенькая, хорошенькая. Моя золотая. Я, как могла, окутывала ее заботой и материнским вниманием и всегда чувствовала невероятное энергетическое тепло, словно от кошечки. Бывали времена, когда я замерзала на мерзкой мокрой скамейке в дождливую погоду и прижималась к Киттичке, закутанной в оренбургские шали, белые и серые. Я согревалась гораздо быстрее, чем с выпитой фляжки «Старейшины».
Я пела много разных колыбельных песен, сочиненных для дочки. Так получалось, что я невероятно вдохновлялась ею, лежа на козырьке, разглядывая красивое звездное небо.
Каждая моя песня начиналась со слов: «Китти моя, Киттенок». Сейчас пропою одну хорошенькую колыбельную, чтоб вы прониклись теми чувствами, которые населяли мою скитальческую душу.
Китти, моя Киттенок,
Маленький мой котенок.
Девочка моя сладкая,
Кошечка моя гладкая.
Спи ты, Киттичка моя,
Петь я буду для тебя.
Буду я с тобой гулять,
Петь и танцы танцы танцевать.
А когда ты подрастешь,
Буду в школу отдавать.
Чтобы ты могла учиться,
И задачки там решать.
Чтобы умненькою стать
Научу тебя считать,
Научу тебя писать,
Книжки умные читать.
А когда ты станешь взрослой,
Все вокруг сойдут с ума
От того какая ты -
Королева красоты.
Станешь ты самой богатой,
Самой лучше будешь ты.
И я тоже буду рядом,
Девочка моей мечты!
Я помню каждую песенку наизусть, и все же, записывала их на листках в тетрадь, для того, чтобы сквозь года, теребя архивы, найти заваленными и ненужными, в письменном столе среди других захламленных документов. Вместе с полузасохшими бумагами, накопившими налет времени. Вперемешку с детскими фантами и школьными дневниками.
Ее зеленые глубочайшие глаза всегда улыбались, стоило мне запеть. Сажусь с ней, не важно где это происходило, в подъезде ли, возле остановки, на картонке у входа на крытый рынок — она хлопает длинными черными подкрученными ресницами и просит спеть еще. А когда я допевала до конца, она просила еще и еще. Для Китти мне неважно сколько петь. Хоть весь репертуар за ночь. Я любила свои песни о Китти.
Отныне я поклялась себе, что дочь с детства будет приучена к роскоши. Поэтому питалась она исключительно самыми дорогими продуктами. Не сырками за двадцать рублей девяносто копеек, а голубыми сырами, пармезаном, рикоттой, бурратой, страчателлой, моцареллой и маскарпоне. Ни за что бы не дала ей сыр из супермаркета - триста рублей за килограмм.
Какой там, мать его, «российский»? Вы что, не видите кто со мной за руку пришел? Само ее величество Китти Юрьевна Голладская, господа! Кланяйтесь! Это моя дочь! Китти зовут! Все лучшее в мире — для нее. Думаете она будет есть ваш «Тильзиттер» из Подмосковья? Двести семьдесят рублей за килограмм?
Нет. Для моей Китти я брала с прилавка непревзойденную буррату, мягкую белую рикоту, сыр с плесенью с говорящим названием «Бри». Чтобы добыть для нее такие сорта я часто ютилась на дегустациях и выставках, прихватив любимую черную кожаную луивитоновскую сумочку, дабы выказать всю состоятельность нашего семейства. В сумке лежал небольшой блестящий пакетик, куда я собирала рокфор на шпажках, сладковато-горький маасдам, жирнеющий на глазах горау глас. Но больше всего Китти любила наслаждаться вкусом Эпуас Жермена, источающем непомерную вонищу. Как же я ненавидела его набирать. Но для Китти готова была набрать и говна.
Утром она просыпалась на моих руках, согретая пушистыми оренбургскими платками, словно снегурочка. Глаза у нее порой бывали такими голодными, как у несчастного волчонка, от чего не заплакать было трудно. Иногда я пересиливала себя и меня одолевали приступы смеха.