Я ровно чеканю шаги, внимательно обходя лужи и выбоины в асфальте. Правая нога. Левая нога. Сорок четвертый размер. Каждый ботинок вычищен и отполирован. Я делаю шаг шире и еще шире, такой, что мне удается увидеть вытянутый носок, и самую, как мне кажется, сексуальную часть. Щиколотка, голень. Штанина.
Я ничего не скрываю. Я практически теряю голову от того, насколько собственные ноги могут завораживать.
Дневник Лизы начинался довольно резко. Там было практически все. И больше всего – про меня.
Первая и вторая страницы гласили: «Сколько можно говорить, чтобы он наконец бросил эту гребаную работу…»
«Я устала ждать его по семнадцать часов».
«Он не заметил, что я постригла челку».
«Охранник в Перекрестке – лови волну перспектива…»
Там каждая строчка начиналась с фразы: «Кирилл не видит своей красоты…»
«Кирилл опять вышел на работу и вернулся под утро, а завтра он две смены подряд будет вкалывать за тысячу четыреста и спать в охранной будке…»
Письменные вопли Лизы, хлестали меня по щекам, как соломенную куклу. Я чувствовал, что виноват. Я чувствовал, что она знает мою полную с ней солидарность. Она должна была меня довести.
Четыре месяца назад мы расстались. Но скоро, кажется, опять сойдемся. На этот раз уже навсегда. Инициатором станет она.
Я сажусь на лавочку и достаю телефон, включаю камеру и вытягиваю руку над головой. С ракурса – сверху вниз – делаю несколько кадров, меняя положение ног. Сперва, они вытянуты вперед, затем смотрят носами наверх. Потом подошва прижата к подошве. Последний ракурс – поза нога на ногу.
Я просматриваю последние кадры и задумываюсь о превосходном сочетании белого, покрытого льдом снега, и черных ботинок. Черное и белое. Черная обувь, белый носок, бледная кожа, подвернутая черная штанина. Это классика минимализма. Это гармония. Это то, что не расскажешь первому встречному.
Дневник Лизы был моим постоянным чтивом на тот период. Месяц я занимался тем, что приходил с работы, наливал самую большую кружку горячего чая с бергамотом, садился возле монитора и штудировал все, что напечатала ее рука. Почти через страницу повторялось:
«Кирилл родился не для того, чтобы стоять в отделе алкогольной продукции и ждать, пока какой-нибудь Иван Иваныч сп*здит бутылку дешевого коньяка, спрятав в карман дырявой, пропахшей нафталином, фуфайки».
Чередующиеся огорчения. Уместные сравнения. Нервные срывы. Все это, как кардиограмма, было выбито по клавиатуре и сохранено на моем рабочем столе. Она как будто жила там, на сменах вместе со мной, и как призрак маячила по нашим производственным коридорам.
Я представлял ее красные, заплаканные глаза и маленький накрашенный ротик, из которого вылетают слова:
«Кирилл совершенно перестал ублажать меня. От него уже давно не веет сексуальностью. Он так оскудел, что я уже не ревную».
Я знал, что у меня есть подходящий рост, длинные изящные ноги, правильная осанка, гибкие руки. Но я с детства игрался в солдатики, машинки и сабли. Я впервые попробовал курить, когда мне было шесть лет, а напился в тринадцать. Меня называли безалаберным, дерзким, беспризорным.
«Начало – всегда самое сложное».
Дневник Лизы твердил одно. Люди, знающие меня с детства, – другое.
Неужели третьего не дано?
«Если бы он только знал, сколько фотографов выстроилось бы в очередь ради одной его фотографии в своем портфолио, – он бы уволился».
Да, я понимал Лизу. Понимал и шел на работу охранником. Каждое утро новой смены, я вставал в пять часов утра по будильнику, ронял бутерброд на липкий пол, поднимал и набивал желудок сквозь сон.
«Начальство не выдавало премию охранникам вот уже второй месяц подряд. Кирилл сказал – это по неизвестным причинам».
Однажды я спросил сменщика о своих ногах. Спросил, смог бы я быть моделью со своими пропорциями.
Под воздействием мыслей о написанном в «Д.Л.» я опросил еще человек пятнадцать. Почти все сказали, что у меня имеются все задатки.
Страница за страницей, двадцать шестая, двадцать седьмая:
«Боже, если бы он знал, как сильно я его люблю! Я так не хочу, чтобы он пропадал. Я не вынесу, если он будет выполнять работу ради двадцати двух тысяч рублей».
В тот день, когда я это прочитал, меня оштрафовали. Я на три минуты дольше положенного пробыл на обеденном перерыве. Не успел выйти на пост, как заместитель директора магазина делает выговор, и я узнаю о том, что оштрафован на тысячу рублей.