Мне было жутко. Но… так было надо.
Мы прилетели на рассвете. Город еще спал. Еще горели уличные фонари. Над рекой светился туман. Аэродром белел от росы. Рейс закончен.
Я снизился на триста метров и сделал глубокий вираж. Словно сирена, тревожно гудел мотор:
— У-у-у-у!..
Левый! Правый! Еще раз левый! Еще раз правый!
Хватит! Вон выбежал дежурный из здания аэропорта.
Я убрал обороты мотору, и разом наступила тишина, непривычная, звонкая. Всю дорогу под звездами, среди снежных горных вершин, мотор рассказывал мне сказки: жизнь — это движение, это рокот прибоя, это шелест листвы, это легкий полет облаков, это песнь, это крик пастуха. И вдруг — тишина!..
Но нет, я слышу, как шипит под крыльями воздух, как свистят расчалки. Это тоже жизнь. Смерть — это… там, за моей спиной. Рядом.
Колеса коснулись земли. Все! Рейс окончен. Бежит дежурный с флажками. Позабыв сигнализировать, он смотрит на самолет испуганными глазами. Я подрулил, выключил мотор и вылез на крыло. Только сейчас почувствовал, как устал. В голове пощелкивало, и ноги — словно ватные.
Спустился на землю, расстегнул шлем, снял его, чтобы освежить голову, и, не оглядываясь, пошел прочь.
Неожиданно, нос к носу, столкнулся с женщиной. Этого еще не хватало! Павликова жена…
Я видел ее глаза, полные ужаса и такой непередаваемой боли, что сердце мое замерло от сострадания. Но я взял себя в руки. Я собрал последние силы, сделал строгое лицо и, загородив дорогу женщине, впившейся взглядом в мой самолет, заорал:
— Что вам здесь надо?!
— Па-авлик!..
— Нет здесь никакого Павлика! Я привез груз! — Я гневно обернулся к дежурному: — Почему вы разрешаете ходить посторонним по линейке? Проводить немедленно!
Подбежали техники, схватили ее под локти, повели.
— Видите — начальник ругается. Здесь нельзя.
Женщина не сопротивлялась.
— Павлик… Павлик… — стонала она.
Это было куда страшнее, чем сам ночной полет.
Дезертирую… на фронт
Два самолета, стоявшие в укромном углу за ангарами, вот уже третью неделю привлекают мое внимание. Что за машины, откуда взялись?
Самолеты мне нравились. Это были совершенно новые, цельнометаллические монопланы с низким расположением крыла. Упрятанный в обтекателе звездообразный мотор. Трехлопастной воздушный винт. Антенна. Убирающиеся в полете шасси. Несмотря на объемистый фюзеляж, самолет выглядел изящно и строго.
Пытаюсь разгадать его назначение. Если в военном варианте, то это, очевидно, разведчик дальнего действия. Если в гражданском, то почтово-грузовой. Хотя при нужде на нем можно было бы возить и пассажиров. Хорошие машины, что и говорить! Но чьи они, кому принадлежат?
На мои расспросы в порту все пожимают плечами. Известно только, что пригнали их военные летчики. Пригнали и поставили. Вот и все.
Военные? Но почему они тогда стоят на гражданском аэродроме? Странно.
Однажды, идя на работу, я, сделав добрый крюк, зашел посмотреть на самолеты. Ага, наконец-то! Возле них кто-то копался. На бетонной площадке лежали аккуратно сложенные чехлы, стояла тележка с батареей аккумуляторов, и два человека, сидя на корточках под крылом, что-то укладывали в открытые люки.
Я подошел:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте. Продолжают копаться. Начинаю издалека:
— Скажите, пожалуйста, чьи это самолеты?
Щуплый механик с флегматичным лицом, не торопясь, вылез из-под машины, разогнулся, расправил под новеньким ремнем складки новенького комбинезона. Очевидно, ему не очень хотелось копаться, или было не к спеху, или он обладал общительным характером, только через несколько минут я уже знал, что моего собеседника зовут Иваном, по фамилии Архангельский, что самолеты этой конструкции принадлежат особой группе связи при Генеральном штабе Красной Армии и что их нужно перегнать в Москву до назначению. Экипажи приехали вчера, но вот беда — с одним летчиком случился острый приступ аппендицита, и Вася Челышев отвез его в больницу.
Я чуть не подпрыгнул от радости:
— Кто, кто? Вася Челышев?! Среднего роста? Круглолицый? Симпатичнейший, добрейшей души человек? Он?!
— Он.
— Ч-черт побери! Надо же быть такой удаче!
Я и сам не знаю, чему так обрадовался. Васю Челышева я знал, но не очень близко, по Балашовской школе, которую вместе кончали. И обрадовался-то я, пожалуй, не столько Челышеву, сколько тому, еще пока не твердо определившемуся в моем сознании обстоятельству, которое благодаря ему, Васе, должно сложиться. С Челышевым я встретился в тот же день. И вот она — моя судьба!
— Слушай, — сказал Челышев. — Чего ты здесь, в тылу отираешься? Пошли к нам в группу. У нас хорошо. Интересные полеты. В Ленинград летаем, через линию фронта…