На конструкцию образа Бендера с его сочетанием низкого и высокого уровней, плутовства и демонизма, могли в какой-то мере повлиять — не без посредства бабелевского Бени Крика — фигуры блатных «королей» старой Одессы и вся галерея романтичных босяков, контрабандистов и налетчиков «одесской школы» [см. Л. Утесов, Спасибо, сердце! 131–134, 147; Яновская, 91].
Характерный для Бендера стиль речи и остроумия вызревал в сатирической секции «Гудка» — его «4-й полосе», где коллегами соавторов были М. Булгаков, Ю. Олеша, В. Катаев и другие литераторы «южного» кружка. По словам А. Эрлиха, бендеровский «язвительный, развеселый, вызывающе иронический строй речи… — это же «4-я полоса»! Это ее атмосфера после двух часов дня, когда заканчивалась обработка газетных материалов и комната отдела превращалась в наш внутренний клуб… Именно так, с такими точно интонациями здесь и посмеивались друг над другом! И эта интонация послужила ключом к образу Остапа Бендера» [Нас учила жизнь, 88–89; см. ДС 24//1; ДС 29//11].
Что касается предшественников Бендера в литературе, то чаще всего упоминается его родство с героями западных плутовских романов, которое, однако, еще мало исследовано и сомнительно. Отдельные черты связывают его с артистичными «благородными жуликами» новелл О’Генри. Несомненны также переклички с «Рокамболем» Понсона дю Террайля (1829–1871). Как и Бендер, французский авантюрист мечтает о спокойной респектабельной жизни, рассчитывая достигнуть быстрого обогащения путем смелых афер; встречает на своем пути массу простаков; наконец, «воскресает» в угоду читателю, требовавшему продолжения его жизни и приключений (то же, как известно, произошло с Шерлоком Холмсом).
Еще более определенные параллели обнаруживаются между Бендером и Альфредом Джинглем из «Пиквикского клуба» Диккенса. Как и Джингль, герой ДС/ЗТ часто говорит отрывистыми назывными фразами: «Жена? Брильянтовая вдовушка?… Внезапный отъезд по вызову из центра. Небольшой доклад в Малом Совнаркоме. Прощальная сцена и цыпленок на дорогу» [ДС 12]. — Ср.: «…гранд — единственная дочь — донна Христина — прелестное создание — любила меня до безумия — ревнивый отец — великодушная дочь — красивый англичанин…» и т. д. [Пиквикский клуб, гл. 2]. Как и Джингль, Остап переменил много занятий; пытается устроить свои материальные дела с помощью немолодой состоятельной женщины; ссылается на Дорожные обстоятельства, объясняющие безденежье: «Дорожная неприятность. Остался без копейки» [ЗТ 1]. — Ср.: «Со мною вот пакет в оберточной бумаге, и только — остальной багаж идет водой…» и т. п. [Пиквикский клуб, там же]. Подобно Джинглю, Бендер носит сомнительного вида зеленый костюм, «зеленые доспехи» [ДС 11] — ср. зеленый фрак Джингля [Пиквикский клуб, там же].
Среди ближайших к Бендеру персонажей плутовского плана должен быть назван Александр Тарасович Аметистов, герой пьесы М. Булгакова «Зойкина квартира» (поставлена 3-ей студией МХАТ в 1926). Как и герой ДС/ЗТ, он говорит о дорожных неприятностях: «…обокрали в дороге… свистнули в Таганроге второй чемодан» [акт 1]; меняет профессии, пристраивается к нэпманше, мечтает уехать на Запад (в Пиццу) и ходить там в белых брюках [акт 2] — ср. мечты Бендера о Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах [ЗТ 2]; возит с собой чемодан с шестью колодами карт и брошюркой «Существуют ли чудеса?», которой он торговал в поезде [акт 1] — ср. чемодан Бендера [ЗТ 6], показ антирелигиозных фокусов и др.; дерзко использует в профанном контексте современную политическую и марксистскую терминологию: «А мне нечего терять, кроме цепей», «Фракционные трения. Не согласен со многим» [акт 1] — ср. «…в Арбатове вам терять нечего, кроме запасных цепей» [ЗТ 3], «серьезные разногласия» Бендера с Советской властью [ЗТ 2]; говорит о «тайнах своего рождения», о матери-помещице и о якобы принадлежавших ему заводах [акты 1,2] — ср. упоминания Бендера о «собственной мясохладобойне», об отце-янычаре и о матери-графине [ДС 5, 11, 35; ЗТ 2]. Любопытна также перекличка пар персонажей: Бендер — Воробьянинов в ДС и Аметистов — дворянин Обольянинов в «Зойкиной квартире» — и ряд сходств во взаимоотношениях этих двух героев. Несмотря на все эти параллели, герой Ильфа и Петрова — фигура гораздо более многомерная, чем булгаковский персонаж, нигде не выходящий за пределы амплуа «симпатичного жулика» (a likeable rogue), разновидности которого встречаются и в других произведениях Булгакова (например, в «Иване Васильевиче»).