Не найдя в Бейруте постоянной работы, Мурад уехал в Алеппо, в надежде, что там, в чужом городе, где его никто не знает, легче будет устроиться. Но не успел он поступить на фабрику, как длинные руки полиции достали его и там. Мурада уволили. Побывав во всех городах Ливана и Сирии, он вынужден был вернуться обратно в Бейрут. Здесь он, по крайней мере, был около своих и вдоволь мог любоваться дочерью. За это время она заметно выросла, начала ходить и каждый раз, увидев отца, тянулась к нему, поудобнее устраивалась у него на коленях и требовала, чтобы ее качали. В такие минуты Мурад забывал все свои горести. Он мог целыми часами без устали возиться с ней: сажал дочку на плечи и носил ее по комнате или становился на четвереньки, как маленький, а Такуи, пыхтя, забиралась к нему на спину и заставляла бегать его, как лошадку. Астхиг, наблюдая за нежной любовью отца и дочери, была счастлива. Она не стыдилась нищеты и лишь тогда, когда тратила последние гроши и нечем было уже накормить дочку и мужа, уходила на кухню и плакала.
Мурад часто видел опухшие от слез глаза жены. Понимая, в чем дело, он беспомощно смотрел на свои большие руки, которые умели многое делать. Иногда, не будучи в силах видеть измученное лицо Астхиг, он уходил из дому и часами бродил по безлюдному берегу моря.
Иногда в Ливан проникали отрывистые сведения с далекой родины, где люди, позабыв слова «безработица» и «нужда», строили новую, светлую жизнь. Доходили они и до Мурада. От тоски у него сжималось сердце. И тогда он снова уходил к морю и, присев где-нибудь на камень, часами глядел в морскую даль. Он думал об Армении, Сирануш и Апете, которые могли оказаться там. «Может быть, и отцу удалось пробраться туда, ведь он был человеком большой воли». Мурад строил десятки планов, как сломать преграды и добраться до Советской Армении, жить жизнью своего народа, работать… Но с годами эти надежды угасали. Лишь изредка Мураду удавалось поработать грузчиком в порту или землекопом на строительстве, — о работе по специальности он даже не мечтал.
Началась вторая мировая война. Через два года фашисты напали и на Советский Союз. Местные дашнаки, словно волки, почуявшие запах крови, сразу же оживились, начали создавать вооруженные отряды, в своих газетах до одури кричали о новой эре, которая начнется после этой войны, открыто поносили Советы, восторгались фашизмом и готовились к возвращению в Армению. Вскоре на улицах Бейрута появились листовки, призывающие армян под лозунгом спасения родины вступать в германскую армию.
В маленьком домике на одной из кривых и грязных улиц Бейрута Вартан собрал ближайших товарищей. Окна были завешены одеялами. Люди молча и сосредоточенно слушали Вартана, который спокойно, точно взвешивая каждое слово, говорил:
— Я хотя и убежден, что Красная Армия не нуждается в помощи, но мы решили развернуть кампанию среди армян по сбору средств для посылки Красной Армии танковой колонны имени советского генерала Баграмяна.
Сидящие в комнате люди зашевелились. Кто-то воскликнул:
— Хорошо!..
— Все честные люди с радостью встретят наше предложение. В этом, я думаю, никто из нас не сомневается.
Мурад, который все время молча сидел в углу, поднялся:
— Правильно. Народ поддержит. Весь вопрос в том, как лучше организовать дело.
Началось обсуждение, как организовать сбор средств. Было решено созвать большой митинг.
Перед тем как разойтись, Вартан на минуту задержал Мурада:
— Помни, Мурад, что дашнаки ни перед чем не остановятся, чтобы сорвать это благородное дело.
— Я-то их хорошо знаю, не одну уж открытку получил.
— И что же?
— Грозятся.
— Ну, это их излюбленный метод — пугать слабонервных. Вот что, ты со своими друзьями займись организацией охраны митинга.
— Сделаю! — кивнул головой Мурад.
Возвращаясь по темным и безлюдным улицам города домой, Мурад думал о том, как нелегко сейчас всем честным людям, которые хотят помочь в эти трудные дни своей родине. Сколько вокруг рогаток, сколько ненависти и провокаций, — но разве можно сравнить эту ненависть с силой любви народа к Советскому Союзу?
Когда Мурад пришел домой, в комнате было темно, Астхиг и Такуи еще не вернулись. Мурад сидел задумавшись. Вдруг сильно постучали в дверь.
У входа стоял незнакомый человек. Он, пытливо посмотрев на Мурада, спросил:
— Вы Мурад Сарян?
— Да, я.
— Скажите, был ли у вас во Франции двоюродный брат Качаз, по прозвищу «Арап»?