— Ничего тут нет удивительного: они хотят жить, а мы отнимаем у них заработок, — успокаивал его Мурад как мог.
— А что же нам делать? Что кушать?
— Постоим за портом, авось и нам кое-что достанется, — предложил Мурад. — Найдутся скупые, которые не захотят платить по таксе, мы ведь и без таксы можем…
— Выходит, мы будем сбивать им цену? — спросил Ашот.
— Ну что ж поделаешь, раз нет другого выхода!
За весь день они заработали только пятьдесят пиастров, но не отчаивались.
В течение трех месяцев они ежедневно стояли у порта в ожидании скупых пассажиров. Изредка их брали грузить уголь на пароходы. Эта работа считалась самой грязной и унизительной, и ею обычно занимались бродяги и портовые пьяницы, но ребята были рады и такому заработку. Так они еле-еле сводили концы с концами. Иногда ложились спать голодными. И от чтения книг пришлось отказаться: уж очень дорог был керосин, а днем читать было некогда. Целый день они рыскали по многочисленным улицам Стамбула, как вьючные животные, с корзиной за спиной, чтобы заработать несколько пиастров.
Как-то Качаз вернулся поздно и заявил, что он решил записаться добровольцем в греческую армию и пойти воевать против турок.
— Пойдем, ребята, все вместе, — предложил он Мураду и Ашоту, — отомстим нашим врагам, поможем грекам вернуть обратно свою землю.
— Ты с ума сошел! Какое тебе дело до греков! И что с того, если они отвоюют себе кусок земли у турок? От этого мы сыты не будем, — возразил Ашот.
— Мне до греков дела нет, это правда, но с турками я постараюсь рассчитаться. Неужели они не ответят за все свои преступления! Ну, пойдемте, прошу вас, — умолял Качаз. — Я был в их комитете, все разузнал: греки принимают всех желающих, выдают военную форму, ботинки. Я видел обмундирование, новенькое, как на английских солдатах.
— Мы в добровольцы не пойдем! — решительно заявил Мурад. — И тебе не советую. Помнишь, солдат в вагоне правильно говорил, что политика дело непонятное. Сначала я постараюсь разобраться в этой самой политике, а потом решу, а просто так умирать не хочу, не для этого мы прошли такую трудную дорогу, чтобы так, ни за что умереть.
— Но ведь греки христиане! Их тоже, как и нас, вырезали в Турции, они тоже ненавидят наших врагов, стало быть, они нам друзья, — не унимался Качаз.
— Какие они нам друзья! Чудак ты, Качаз! Помнишь в комитете для беженцев высокого господина с бородкой? Он нам целую речь тогда закатил о дружбе и милосердии, но куда он нас послал? На завод, чтобы помешать забастовке. А наши собственные земляки-богачи? Нет, брат, не проведешь больше. Мурад прав, дай сначала разобраться, что к чему, тогда и решим, а пока есть бедные и богачи — и никаких друзей и врагов, понял?
— Ну, вы как хотите, а я поеду, — настаивал упрямый Качаз на своем.
В последний раз Качаз пришел к ним в новенькой английской военной форме. Мурад с Ашотом пошли провожать его на пароход, отходящий в Измирню. Долго смотрели они вслед пароходу, махали руками, хотя в общей солдатской массе трудно было отличить товарища. Тяжело им было расставаться с ним, с грустью они возвратились в свою комнатушку без Качаза, где его так не хватало. Ребятам казалось, что они заново осиротели.
После отъезда Качаза дела шли неважно. Стоило им скопить немного денег, как Ашот шел покупать себе билет в театр, а туда его в плохой одежде не пускали. Он ругал весь свет за несправедливость и ходил искать напрокат подходящую одежду. Мурад, в свою очередь махнув на все рукой, опять пристрастился к книгам. Он читал с утра до поздней ночи, без перерыва, читал до одурения. Потратив таким образом последние гроши, они принимались за работу.
Иногда, купив гостинцев, Мурад с Ашотом отправлялись в детский дом навещать ребят. Их туда не пускали, и они встречались тайком. Мушегу и Каро жилось тоже несладко.
— Может быть, нам лучше перейти к вам? — робко спрашивал Мушег.
— Нет, пока вы живите тут, — советовал Мурад. — Как только наши дела немного поправятся, мы вытащим вас отсюда.
Дни шли, а дела все не поправлялись. Ашот явно тяготился своей работой, ему хотелось иметь постоянный заработок, он мечтал об учебе. Все его мысли, все мечты были связаны с театром, ему страстно хотелось стать актером. Интересы товарищей постепенно стали расходиться.
Наконец Ашоту удалось найти себе постоянную работу. По рекомендации одного знакомого актера он поступил истопником в «Роберт-колледж», и Мурад остался один.
Теперь он был совершенно одинок. За целый день ему не с нем было переброситься словом, не перед кем было излить свою душу. Его знакомыми были портовые бродяги, но видеть их он мог только в кабаке. Мурад же чувствовал панический страх перед водкой. На его глазах ежедневно разыгрывались страшные трагедии пьяных людей.