Мурад был тронут сочувствием Тефика. Дома он показал товарищам книгу, полученную от Исмаила.
На обложке ее крупными буквами было написано: «Манифест Коммунистической партии».
Юношам трудно было разбираться в глубоких политических, исторических и философских мыслях, заложенных в каждой строчке этой чудесной книги. Они напрягали все внимание, чтобы ее понять. Мурад по нескольку раз читал непонятные места. Но были строчки, а иногда и целые страницы, которые они не только понимали, но им казалось, что эти слова написаны специально для них.
— «Но буржуазия не только выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и людей, которые направят против нее это оружие, — современных рабочих, пролетариев…» Значит, нас с вами, — добавил Мурад.
— Читай, читай дальше! — нетерпеливо попросил Качаз, слушавший с широко раскрытыми глазами.
— «Эти рабочие, вынужденные продавать себя поштучно, представляют собою такой же товар, как и всякий другой предмет торговли, а потому в равной мере подвержены всем случайностям конкуренции, всем колебаниям рынка».
— Подумай! Как будто о нас написано! — воскликнул удивленный Мушег. — Вот мы предлагаем себя как товар, но никто нас не хочет покупать.
— «Если не по содержанию, то по форме борьба пролетариата против буржуазии является сначала борьбой национальной. Пролетариат каждой страны, конечно, должен сперва покончить со своей собственной буржуазией».
Время шло, через оконное стекло в комнату проник мутный свет зари, а Мурад все читал:
— «…Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир.
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
— Значит, в Советской России все, что тут сказано, сбылось? — спросил Качаз. — И там нет больше никаких буржуев и хозяев?
— Вот здорово! — воскликнул Мушег.
— Как ты думаешь, Мурад: раз там рабочие имеют все права, то, выходит, я мог бы учиться на капитана? — снова спросил Качаз.
Казалось, он уже был на капитанском мостике корабля. Его фантазия быстро работала и рисовала ему самые прекрасные картины.
— А я — в консерватории! — добавил с восторгом Мушег.
— Почему же нет? Вы же рабочие, бедняки, — значит, все двери перед вами открыты. Вот наш наборщик Исмаил был там и все видел своими глазами. Он хоть и турок, но первый поднялся на защиту Ашота, когда его обидели в газете.
— Постой! В Армении-то моря нет, как же я буду учиться на капитана?
— Поедешь в Россию.
— А язык?
— Научишься. Нам нужно нажимать на учебу. Давайте каждый день запоминать по десять слов, не меньше.
Однажды Мурада подозвал к себе Мисак и сказал ему:
— Знаешь, Мурад, сюда, в Стамбул, приехали из Армении дашнакские вожди, вернее — их выгнали оттуда. Потеряв там власть, они хотят сохранить свое влияние среди армян за границей и ради этой цели идут на все, чуть ли не социалистами объявляют себя. На днях они собирают рабочих-армян Стамбула и намереваются выступить перед ними. Мы хотим пригласить на это собрание побольше сознательных рабочих и в случае необходимости дать дашнакам отпор. Сам понимаешь, дашнаки наболтают всяких небылиц, а наивные люди могут им поверить. Вот я и думаю: не пойти ли тебе и твоим товарищам тоже на это собрание?
— Конечно, пойдем! — обрадованно воскликнул Мурад.
Он чувствовал себя очень счастливым: ведь ему поручали серьезное политическое дело!
— А когда будет собрание? — спросил он Мисака.
— Во вторник, в шесть часов вечера, в театре «Варьете».
Во вторник в театре «Варьете» собралось много народу. Хотя собрание и называлось рабочим, но почти весь партер занимали именитые купцы, стамбульские богачи, дашнакские тузы. Мурад, Качаз, Мушег и Каро протолкались поближе к сцене и встали у стены. Откормленные, расфранченные ораторы говорили громко, почти кричали. Размахивая руками, они угрожали коварным большевикам, лишившим их власти. Долго и нудно твердили о зверствах большевиков, требовали мщения.
После первых крикливых ораторов председательствующий торжественно объявил, что слово предоставляется какому-то известному руководителю дашнакской партии, и по прошедшему в первых рядах шепоту Мурад догадался, что это выступление — гвоздь программы.