В теле ещё гуляют остатки сладкого удовольствия, но мозг уже возвращает сданные было позиции, и сердце пронзает острая стрела страха. Осознаю, что только что произошло и не знаю, начинать биться в истерике, или всё ещё поправимо, ведь, по сути, прямого контакта не было.
Горин крепко обнимает меня и перекатывается на спину. Я оказываюсь лежащей на нём. Мы голые! Оба голые! Упираюсь в крепкую грудь и пытаюсь приподняться.
— Ромашка, прошу… Мы просто полежим… — шепчет Егор, притягивая меня обратно. — Ничего ведь плохого не сделал. Обещание не нарушил… Просто сил уже не было держаться…
Испуганно ело́жу по Горину, пытаясь сползти, а он вдруг закрывает глаза, напрягается и сглатывает, и я понимаю, что между нами опять что-то растёт и каменеет.
— Просто полежим… — с трудом повторяет он. — Не шевелись… пожалуйста…
Замираю и тихо лежу, пока Егор борется с вновь накатившим возбуждением. Судя по лицу, это у него получается плохо. И в какой-то момент я с визгом взлетаю и оказываюсь лежащей на кровати. Горин быстро закутывает меня в покрывало, оставляя снаружи только часть лица и макушку, и прижимает меня к себе.
— Может, так будет легче… — стонет он, судорожно сглатывая. — Ты теперь пахнешь ещё… более одуряюще… Меня будто афродизиаком накачали под завязку…
Молчу, лежу, боюсь пошевелиться. А то, если так на него действую, в момент лишусь невинности, а Горин даже в сознание не придёт… накачанный мной, как афродизиаком…
Пока Егор справляется с собой, у меня есть время подумать. Разум восстановился ещё не полностью, рецепторы остро реагируют на близость сногсшибательного парня, но кое-какие мысли уже начинают проскакивать в голове.
Что именно сейчас произошло, я, естественно, понимаю. Не до такой уж степени я наивная. Детдом оставляет мало места для фантазии. Но одно дело — слушать в кровати после отбоя рассказы девчонок об их интимном опыте, причём иногда в таких подробностях, что у слушателей в процессе краснеют не только щёки, но и уши, и шея. И совсем другое — испытывать всё это на себе.
Тело будто парит в невесомости, мышцы приятно подрагивают после пережитого напряжения, и немного колет пальцы на руках и ногах. Внизу живота разливается медовая патока — сладкая и тягучая, и вдалеке, будто бы на горизонте, ещё полыхают зарницами слабые отблески отшумевшей грозы.
Кто бы мне сказал ещё утром, что я позволю Горину перейти все крайности… Почти все… Хотя, возможно, к этому всё и шло. Учитывая наше стремительное сближение за прошедшие две недели, когда от одних только прикосновений и поцелуев обоим рвало крыши так, что непонятно, как мы вообще находили силы останавливаться.
— Ромашка… — хрипит Егор.
Вздрагиваю и приподнимаю голову. Нет, легче ему не стало. Взгляд такой же тёмный и острый. Он будто ест меня своими глазами. Прямо так, без ножа и вилки.
— …Мне, наверное, лучше уйти, — говорит он, и, видя мой растерянный взгляд, добавляет: — Только не надумывай себе ничего, ладно? Ты самая… самая хорошая, красивая, и ты…
Голос Егора дрожит, в нём слышится неуверенность, которая так не вяжется с образом насмешливого и самоуверенного мажора. А потом его взгляд опускается на мои губы, и я замираю, чувствуя, как неистово колотится его сердце под моей ладонью.
Горин сглатывает, закрывает глаза и выдыхает:
— Ты даже не представляешь, что я к тебе испытываю. Меня всего перекручивает… от счастья, злости, желания, страха… Чёрт, я ревную тебя даже к одногруппникам, едва подумаю, что ты им улыбаешься.
Он смотрит на меня, и в этом взгляде столько всего намешано, что я боюсь даже дышать. Егор резко протягивает руку, зарывается пальцами в мои волосы и притягивает меня ближе.
— Ты сводишь меня с ума, — он держит так крепко, будто боится, что я его оттолкну. — Но если я сейчас не уйду… то окончательно съеду с катушек и возьму то, что итак считаю своим.
Горин наклоняется и замирает над моим лицом. Тяжёлое дыхание горячей волной касается моей кожи, вызывая волны мурашек, и я невольно закрываю глаза. Он не должен видеть, как меня предаёт мой взгляд, как тело кричит о желании, с которым рациональный мозг ещё не готов смириться.
Ещё?.. Это слово застревает у меня в голове. Если я уже думаю в таком ключе, то ждать моего согласия Горину придётся недолго.
Тяжело вздохнув, Егор отстраняется и встаёт. Я слышу, как шуршит одежда и лязгает пряжка ремня, но боюсь открыть глаза.
Горин наклоняется ко мне и целует в висок.
— До завтра, ромашка. Заеду в одиннадцать. Покатаемся.
Молча киваю, но открываю глаза, только когда тихо хлопает дверь.