Я закрыла карту. Посмотрела на ромашки. Они смотрели на меня в ответ, и в их молчании было что-то утешительное. Они не задавали вопросов. Не требовали ответов. Они просто были — живые, светлые, настоящие.
Может быть, в этом и есть счастье? В том, чтобы просто быть. Быть здесь. Быть собой. Быть женщиной, которая ставит ромашки в кружку и смотрит на них в перерывах между спасением жизней.
Я усмехнулась своим мыслям. Наталья Сергеевна, заведующая кардиологическим отделением, тридцать два года, сидит в ординаторской и философствует о счастье. Семен Борисович сказал бы: «Наташа, вы слишком много работаете, вам нужен отпуск». Но отпуск у меня был два года назад. Я съездила на море, одна, пролежала три дня на пляже, сгорела на солнце и вернулась раньше срока, потому что скучала по работе. Это ненормально. Я знаю. Но я не знаю, как по-другому.
В дверь постучали. Три коротких удара.
— Да, — сказала я, выпрямляясь.
Дверь открылась. На пороге стоял Михаил Владимирович. В больничной пижаме, поверх которой был накинут халат. В руках — ничего. Он смотрел на меня, и в его глазах было то же спокойствие, что и вчера.
— Михаил Владимирович, — я встала. — Вам нельзя ходить по коридору.
— Я знаю, — сказал он. — Я хотел спросить, можно ли мне сегодня… Но я вижу, вы заняты. Извините, я приду позже.
Он уже повернулся, чтобы уйти, но я окликнула:
— Подождите.
Он обернулся.
— Что вы хотели спросить?
— Можно ли мне сегодня выйти на прогулку во двор? Погода вроде наладилась, и я… мне нужно подышать воздухом. Если вы разрешите.
Я посмотрела в окно. Действительно, дождь прекратился, облака разошлись, и в щели между ними пробивался солнечный свет — робкий, бледный, но настоящий.
— Хорошо, — сказала я. — Но не больше пятнадцати минут. И одевайтесь теплее.
— Спасибо, — он улыбнулся, и улыбка у него была — та самая, открытая, светлая. — Наталья Сергеевна… ромашки стоят.
Я посмотрела на стол.
— Да, стоят.
— Они вам нравятся?
Я хотела сказать: «Это просто цветы», но слова застряли в горле.
— Нравятся, — сказала я тихо.
Он кивнул, как будто это было самое важное, что он хотел услышать. И вышел, закрыв за собой дверь.
Я осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на ромашки. Они стояли в кружке, чуть наклонив головки набок, и в их молчаливом присутствии было что-то такое, что заставляло сердце биться чаще.
Я взяла телефон, нашла мамин номер и нажала вызов.
— Натали! — голос мамы был удивленным и радостным. — Ты звонишь! С праздником, дочка!
— С праздником, мам, — сказала я. — Как у вас дела?
— Да все хорошо. Папа свой гараж ремонтирует, я пирог испекла. А у тебя как? Как работа?
— Работа нормально, — я помолчала. — Мам, мне сегодня подарили цветы.
— Правда? — голос мамы сразу изменился, стал заинтересованным. — Кто? Тот пациент?
— Тот самый, — я улыбнулась, хотя мама не могла этого видеть. — Он сказал, что я похожа на ромашку.
— На ромашку? — мама засмеялась. — Странный мужчина. Ромашки — это цветы простые, деревенские.
— Мне нравятся ромашки, мам.
— Ну, если нравятся… — мама вздохнула. — Натали, ты только будь осторожна. Ты же врач, а он пациент. Это нехорошо может закончиться.
— Я знаю, мам.
— Я не хочу тебя обидеть, но ты у нас девочка серьезная, влюбчивая. Помню, как в школе ты влюбилась в этого… как его… Вовку? И ходила за ним, пока он не сказал, что ты… ну, не важно.
— Мам, мне было четырнадцать лет, — сказала я, чувствуя, как краснею.
— А характер с тех пор не изменился. Ты всегда отдаешься чувствам без остатка, вся в меня. А потом страдаешь. Я не хочу, чтобы ты страдала.
— Не буду, мам, — сказала я. — Он просто пациент. И ромашки — это просто цветы.
— Ну смотри, дочка. Я тебя предупредила.
Мы поговорили еще немного о пустяках — о погоде, о пироге, о том, что папа никак не может победить ржавчину в гараже. Я слушала мамин голос, смотрела на ромашки и чувствовала, как где-то внутри — там, где прячется та самая Натали, которую мама помнит с детства, — что-то шевелится. Что-то, чему я не давала выхода много лет.
Когда я положила трубку, за окном совсем расцвело. Солнце пробилось сквозь облака и залило ординаторскую бледным, но настоящим весенним светом. Лучи упали на стол, на карты, на кружку с ромашками, и цветы засияли, засветились изнутри, как маленькие солнца.
Я смотрела на них и думала: может быть, в этих ромашках действительно есть что-то большее? Может быть, не все в моей жизни измеряется давлением, пульсом и фракцией выброса? Может быть, есть вещи, которые не подчиняются протоколам и статистике?