— Спасибо, — сказал я, когда дыхание выровнялось.
— Не за что, — она встала. — Это моя работа.
— Вы всегда так говорите, — заметил я. — «Это моя работа». Как будто вы не человек, а функция.
Она посмотрела на меня с легким удивлением.
— А разве не так? — спросила она. — Я врач. Моя работа — лечить. Все остальное — не важно.
— Важно, — сказал я. — Вы важны. Не только как врач. А как человек.
Она замерла на секунду. В ее глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или смущение. Но быстро исчезло, сменившись привычной профессиональной маской.
— Отдыхайте, Михаил Владимирович, — сказала она и вышла.
А я остался сидеть, глядя на закрытую дверь, и думал: «Почему она так говорит? Почему она считает, что не важна как человек? Кто ей это внушил?»
Я не знал ответов. Но я хотел их узнать.
День 8 Марта я встретил в палате. Медсестры ходили с цветами, кто-то из пациентов получил поздравления от родственников. Я не ждал ни звонков, ни сообщений. Лена не поздравила — и правильно, зачем? Мои родители живут в другом городе, они позвонили утром, мама говорила долго, волновалась, я отвечал односложно. Они предлагали приехать, я сказал, что не нужно. Не хотел, чтобы они видели меня таким — слабым, разбитым, лежащим на больничной койке.
Я сидел на кровати, смотрел в окно и думал о том, что 8 Марта — это праздник весны, а у меня внутри зима, которая, кажется, не закончится никогда.
А потом она пришла.
Она зашла в палату в своем белом халате, с фонендоскопом на шее, и я сразу заметил, что сегодня она выглядит иначе. Не потому, что изменилась внешне — тот же халат, тот же хвост, те же серые глаза. Но в ней было что-то другое. Какая-то неуловимая мягкость, которой я раньше не замечал.
Она подошла к моей кровати, взяла карту, спросила о самочувствии. Я ответил, что нормально. Она кивнула, сделала пометки. И вдруг сказала:
— Сегодня праздник. Я хочу вас поздравить.
— Меня? — удивился я. — 8 Марта — это женский день.
— А я поздравляю всех пациентов, — ответила она. — Мужчин — с тем, что они есть. Женщин — с праздником.
Она говорила ровно, спокойно, но я заметил, как ее пальцы слегка сжали карту.
— Наталья Сергеевна, — сказал я. — Вы сегодня работаете.
— Да.
— В праздник.
— Для меня это обычный рабочий день.
— Вам дарят цветы?
Она посмотрела на меня с удивлением.
— Не ожидала, — сказала она. — Откуда?
— Просто спросил. Вам дарят?
— Пациенты иногда дарят. Но это не обязательно.
Она сказала это так, будто цветы — это что-то неважное, второстепенное. Будто она привыкла, что ей не дарят цветов. И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Я вспомнил, что утром, когда медсестра Настя выходила в аптеку, я попросил ее купить цветы. Она удивилась, спросила: «Кому?». Я сказал: «Наталье Сергеевне. Скажите, что от пациента из пятой палаты».
Я не знал, купит ли она. Не знал, понравятся ли цветы. Но когда Настя пришла и протянула мне маленький букетик, завернутый в целлофан, я понял — это то, что нужно. Ромашки. Белые, скромные, с желтыми серединками. Они напомнили мне о поле, о детстве, о том свете, которого мне так не хватало. Они напомнили мне о ней.
— Подождите, — сказал я, когда она повернулась, чтобы уйти.
Она остановилась.
Я протянул руку к тумбочке, достал букет. Она посмотрела на цветы, и в ее глазах я увидел то, чего не ожидал. Растерянность. Настоящую, живую растерянность. Эта женщина, которая каждый день смотрела в лицо смерти и не моргая, эта женщина, чей голос мог остановить землетрясение, растерялась при виде скромного букета ромашек.
— Это вам, — сказал я. — С праздником.
— Михаил Владимирович… — начала она.
— Не отказывайтесь, — перебил я. — Они недорогие. Но мне показалось, что они… ну, они похожи на вас.
— На меня? — ее голос дрогнул. Я заметил это. Заметил, как она сглотнула, как ее пальцы сжали карту.
— Да. Ромашки. Они простые, светлые, без пафоса. Но в них есть что-то такое… — я запнулся, подбирая слова, — что заставляет сердце биться ровнее. Когда я смотрю на них, я чувствую, что все будет хорошо. Так же, как когда вы входите в палату.
Она стояла и смотрела на меня, и в ее глазах было что-то, что я не мог прочитать. Удивление? Боль? Надежду? Я не знал. Но я знал, что не ошибся. Эти цветы — для нее.
— Спасибо, — сказала она наконец. Голос был тихим, почти шепотом. — Спасибо, Михаил Владимирович. Это очень… неожиданно.