Я вошла в палату утром, как всегда, с фонендоскопом на шее и картой в руках. Он сидел на кровати, откинувшись на подушку, и держал на коленях блокнот. Карандаш двигался быстро, уверенно — я заметила это еще в первый раз, когда он показывал мне рисунок. Рука художника, знающая, что делает, не сомневающаяся, не дрожащая.
— Доброе утро, Михаил Владимирович, — сказала я, закрывая за собой дверь.
— Доброе утро, Наталья Сергеевна, — ответил он, не поднимая головы. Карандаш продолжал скользить по бумаге.
Я подошла к кровати, взяла карту, висящую на спинке. Сделала вид, что изучаю записи — ночных показателей, утренних анализов. Все было в порядке. Давление в норме, пульс ровный, динамика положительная. Через пару дней можно выписывать.
Через пару дней он уедет.
Я отогнала эту мысль и посмотрела на него. Он все еще рисовал, и я заметила, что его пальцы слегка дрожат — не от волнения, от сосредоточения. Он был полностью погружен в рисунок, и в этом состоянии было что-то, что заставило меня замереть.
— Что вы рисуете? — спросила я, хотя знала, что не должна спрашивать. Не должна проявлять любопытство, выходящее за рамки профессионального интереса.
Он поднял голову, и я встретилась с его глазами. Серые, с темным ободком, очень внимательные. В них не было той угрюмости, которую я заметила в первые дни. Не было злости на мир, которая читалась в каждой черте его лица, когда он только поступил. Теперь в них было что-то другое. Что-то, что я боялась назвать.
— Хотите посмотреть? — спросил он.
Я должна была сказать нет. Должна была проверить давление, сделать пометки в карте и уйти. У меня было еще пятнадцать пациентов, консилиум в одиннадцать, отчет для главврача, который висел над душой как дамоклов меч. У меня не было времени рассматривать рисунки.
— Покажите, — сказала я.
Он протянул блокнот. Я взяла его, и первое, что увидела — руки. Женские руки, лежащие на столе. Одна держит ручку, вторая — край листа бумаги. Пальцы длинные, тонкие, с коротко остриженными ногтями. На безымянном — никакого кольца. Я узнала эти руки. Это были мои руки.
Я смотрела на рисунок и чувствовала, как кровь приливает к лицу. Он рисовал мои руки. Мои руки, которыми я пишу карты, слушаю сердца, держу фонендоскоп. Руки, которые касались его груди, чтобы услышать, как бьется его сердце. Руки, которые он, наверное, рассматривал, когда я склонялась над ним в реанимации.
— Это… — начала я и замолчала.
— Ваши руки, — закончил он за меня. Голос спокойный, без тени смущения. — Я заметил, как вы пишете. Быстро, ровно, без помарок. Как будто слова сами ложатся на бумагу. Это красиво.
— Это моя работа, — сказала я автоматически.
— Вы всегда так говорите, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было насмешки, только мягкое понимание. — «Это моя работа». Как будто работа — это оправдание для всего, что вы делаете.
— А разве не так? — спросила я, возвращая блокнот. Мои пальцы дрожали, и я надеялась, что он не заметил.
— Не так, — он взял блокнот, перелистнул несколько страниц и снова протянул мне. — Посмотрите.
Я посмотрела. Это был профиль. Женский профиль на фоне окна. Светлые волосы, собранные в хвост, прямой нос, чуть приоткрытые губы — я говорила что-то, наверное, давала указания медсестре или объясняла пациенту схему лечения. Взгляд сосредоточенный, устремленный вдаль. Я смотрела на этот рисунок и видела себя со стороны. Такой, какой меня видит он.
— Вы рисуете меня, — сказала я. Голос прозвучал глухо, не мой.
— Я рисую то, что вижу из окна, — ответил он. — Вы часто проходите мимо. Или останавливаетесь у окна в коридоре. Я смотрю и рисую. Это помогает мне не думать о том, что я здесь, в больнице, а не там, где должен быть.
— Где вы должны быть? — спросила я.
— На стройке, — он помолчал. — В своем кабинете. В любом месте, где я могу быть полезным. Но не здесь.
— Здесь вы тоже полезны, — сказала я. — Вы лечитесь. Это тоже работа. Самая важная сейчас.
— Вы так считаете?
— Я в этом уверена.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило меня отступить на шаг. Не от страха — от того, что я чувствовала слишком много. Слишком ярко, слишком остро, слишком непрофессионально.
— Я проверю ваше давление, — сказала я, доставая тонометр. — Присядьте ровно.
Он послушно вытянул руку, я надела манжету. Мои пальцы коснулись его предплечья — теплого, с легкой пульсацией под кожей. Я нажала на грушу, воздух наполнил манжету, стрелка поползла вверх. Я смотрела на циферблат, но чувствовала его взгляд на своем лице.