— Не смотрите на меня, — сказала я, не поднимая глаз.
— Почему?
— Потому что это мешает измерять давление.
— Давлению все равно, смотрю я или нет.
— Мне не все равно.
Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Повисла тишина. Я слышала, как кровь пульсирует в манжете, как тикают часы на стене, как он дышит — ровно, спокойно, хотя я знала, что его сердце должно биться чаще от того напряжения, которое возникло между нами.
Я отпустила клапан, воздух вышел со свистом. Стрелка показала 125 на 80.
— Давление в норме, — сказала я, снимая манжету. — Пульс…
Я взяла его запястье, приложила пальцы. Пульс был ровным, но частым — 82 удара в минуту. Для него, на фоне бета-блокаторов, это было много.
— Вы волнуетесь, — сказала я.
— Да, — ответил он просто.
— О чем?
— О том же, о чем и вы.
Я подняла голову и встретилась с его взглядом. Серые глаза смотрели спокойно, без вызова, без игры. В них была правда — та самая, которую я боялась увидеть. Которая жила где-то в глубине меня, но которую я не позволяла себе осознать.
— Михаил Владимирович, — начала я, и голос мой дрогнул. Я замолчала, взяла себя в руки. — Я ваш лечащий врач. Наши отношения должны оставаться в профессиональных рамках.
— Я знаю, — сказал он.
— Тогда вы должны понимать, что…
— Я все понимаю, Наталья Сергеевна, — перебил он мягко. — Я не прошу вас нарушать правила. Я просто рисую. Это не запрещено.
— Рисовать — не запрещено, — согласилась я. — Но…
— Но что?
Я не знала, что сказать. Слова застряли в горле. Я хотела сказать: «Но вы не должны смотреть на меня так, как смотрите. Не должны рисовать мои руки и мой профиль. Не должны говорить, что я похожа на ромашку. Не должны быть здесь, в моей больнице, в моем отделении, в моей жизни». Но я не могла этого сказать, потому что это была неправда. Потому что, если быть честной с собой, я не хотела, чтобы он переставал. Не хотела, чтобы он уезжал. Не хотела, чтобы эти дни заканчивались.
— Ничего, — сказала я. — Отдыхайте. Через час придет медсестра с уколом.
Я вышла из палаты, закрыла за собой дверь и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось так, как не колотилось уже много лет — не от страха за пациента, не от напряжения сложной операции, а от чего-то другого. От того, чему я не давала имени.
— Наталья Сергеевна, вам плохо? — услышала я голос Насти.
Я открыла глаза. Медсестра стояла передо мной с подносом в руках, на котором стояли шприцы и ампулы.
— Все в порядке, Настя, — сказала я, выпрямляясь. — Идите, у вас работа.
Я пошла в ординаторскую, села за стол и уставилась на ромашки. Они стояли в кружке, чуть поникшие, но все еще живые. Я смотрела на них и думала о том, что происходит. О том, что я, Наталья Сергеевна, заведующая кардиологическим отделением, женщина, которая всю жизнь строила стены между собой и своими чувствами, сейчас сидит и смотрит на цветы, подаренные пациентом, и не может думать ни о чем другом.
Это было неправильно. Это было неэтично. Это было опасно — для него, для меня, для моей карьеры. Если кто-то узнает, если кто-то заметит, если кто-то заподозрит… Я даже думать не хотела о последствиях. Врач и пациент — это священная граница, которую нельзя пересекать. Я знала это с первого курса. Я знала это лучше, чем строение миокарда и механизмы сердечной недостаточности.
Но знание не спасало от чувств.
Я закрыла глаза и попыталась взять себя в руки. Я — профессионал. Я — врач. Я — Наталья Сергеевна, а не Натали, не та девушка с ромашкового поля, которая когда-то верила в любовь. Я забыла эту девушку много лет назад. Я похоронила ее под кипами карт, под стопками рецептов, под бесконечными дежурствами и бессонными ночами. Я не имею права ее воскрешать. Не сейчас. Не здесь. Не с ним.
Я открыла глаза, взяла первую попавшуюся карту и начала читать. Слова расплывались, строчки прыгали. Я не видела диагнозов, назначений, анализов. Я видела только его лицо. Его руки, держащие карандаш. Его рисунки, на которых мои пальцы ложатся на бумагу, а профиль освещен окном.
Я отложила карту и взяла другую. Бесполезно.
В дверь постучали. Я вздрогнула.
— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Вошел Семен Борисович. Мой бывший заведующий, теперь — просто коллега, наставник, человек, который научил меня всему, что я знаю о кардиологии. Он был в своем обычном сером костюме, с папкой под мышкой, и смотрел на меня поверх очков.
— Наталья Сергеевна, у вас есть минута?
— Конечно, Семен Борисович, — я встала. — Что-то случилось?