— Это вы, — сказал он. — Вчера вечером. Вы сидели в ординаторской и что-то писали. Дверь была открыта. Я проходил мимо, возвращаясь из душа.
— Вам нельзя ходить без сопровождения, — сказала я автоматически, не отрывая глаз от рисунка.
— Я знаю, — он улыбнулся. — Но мне нужно было двигаться. А вы сидели и не видели меня. Я постоял в коридоре, посмотрел и пошел в палату. А потом нарисовал это.
Я смотрела на рисунок и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не боль. Не страх. Что-то другое. Что-то, что я пыталась подавить, но оно было сильнее.
— Вы талантливы, — сказала я, возвращая блокнот. — Но вы не должны рисовать меня.
— Почему?
— Потому что это… — я запнулась, подбирая слова, — это нарушает границы.
— Какие границы? — спросил он, и в его голосе не было вызова, только искреннее непонимание. — Я рисую то, что вижу. Я не делаю ничего плохого. Я не прикасаюсь к вам, не преследую вас, не требую ничего. Я просто рисую. Это помогает мне не сойти с ума здесь, в этой палате, где единственное, что я вижу, — это четыре стены и окно.
— Вы видите не только стены, — сказала я тихо. — Вы видите меня. Слишком часто.
— А вы заходите в мою палату слишком часто, — ответил он спокойно.
Я замерла. Он сказал правду — ту самую, которую я не хотела признавать. Я заходила в его палату чаще, чем требовалось. Я находила причины задержаться, когда нужно было уходить. Я искала его взглядом, когда проходила по коридору. Я думала о нем, когда заполняла карты других пациентов.
— Это моя работа, — сказала я, но в этот раз слова прозвучали фальшиво даже для меня.
— Нет, — он покачал головой. — Это уже не работа. И вы это знаете.
— Михаил Владимирович, — я взяла себя в руки, выпрямилась, посмотрела ему прямо в глаза. — Я понимаю, что после инфаркта пациенты часто становятся эмоциональными. Они испытывают благодарность к врачам, которые их спасли. Они могут путать эту благодарность с другими чувствами. Это нормально. Но вы должны понимать, что это временно. Когда вы выпишетесь, когда вернетесь к своей обычной жизни, эти чувства пройдут.
— Вы в этом уверены? — спросил он.
— Я в этом уверена, — сказала я, хотя внутри меня все кричало, что я лгу.
— А если нет? — он смотрел на меня спокойно, без нажима. — Если я выпишусь, вернусь к своей жизни и пойму, что эти чувства не прошли? Что будет тогда?
— Тогда вы поймете, что это была реакция на стресс, — ответила я. — И вы справитесь.
— Вы так говорите, как будто чувства — это болезнь, которую можно вылечить.
— Иногда это так, — сказала я. — Иногда чувства — это симптомы. Они проходят, когда проходит причина.
— А если причина не проходит? — спросил он. — Если причина — это вы?
Тишина повисла в палате, тяжелая, как свинец. Я смотрела на него, он — на меня. В его глазах не было игры, не было манипуляции. Была правда. Та самая, от которой я пряталась все эти дни.
— Я не могу быть причиной, — сказала я тихо. — Я — ваш врач.
— Вы — женщина, — сказал он. — Сначала женщина. Потом врач. И вы это знаете.
Я хотела возразить. Хотела сказать, что он не прав. Хотела напомнить ему об этике, о профессиональных границах, о том, что между нами не может быть ничего, кроме отношений «врач-пациент». Но слова застряли в горле.
Потому что он был прав. Я знала это. Я чувствовала это каждую секунду, когда входила в его палату. Я чувствовала это, когда мои пальцы касались его запястья, чтобы измерить пульс. Я чувствовала это, когда стояла у окна в ординаторской и смотрела на ромашки, которые он мне подарил. Я была женщиной. Я была Натали. И я боялась этого больше всего на свете.
— Михаил Владимирович, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я прошу вас… не усложняйте.
— Я не усложняю, — ответил он. — Я просто говорю правду. Вы заходите в мою палату чаще, чем нужно. Я рисую вас. Мы оба знаем, что происходит. И притворяться, что этого нет, — это не решение.
— Тогда что? — спросила я, и в моем голосе прозвучало что-то, чего я сама от себя не ожидала. Отчаяние. — Что вы предлагаете? Чтобы я перестала быть вашим врачом? Чтобы я попросила Семена Борисовича вести вас? Чтобы я перевела вас в другое отделение?
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сказал:
— Нет. Я предлагаю вам перестать бояться.
— Я не боюсь, — сказала я, но это была ложь.
— Боитесь, — он покачал головой. — Вы боитесь чувствовать. Боитесь того, что происходит между нами. Боитесь, что это нарушит вашу жизнь, вашу работу, ваши правила. Но знаете что, Наталья Сергеевна? — он взял блокнот, открыл на странице с моим профилем. — Я тоже боюсь. Я боюсь, что вы правы, и эти чувства пройдут, когда я выпишусь. Я боюсь, что я вернусь в свою пустую квартиру и пойму, что единственный человек, который заставил меня почувствовать себя живым, — это мой врач, который забыл меня, как только я переступил порог больницы. Я боюсь, что это все — просто иллюзия, созданная стрессом и лекарствами. Но я не хочу бояться. Я хочу знать правду. И я хочу, чтобы вы тоже ее узнали.