Ромашки для Наташки

В шесть тридцать я вышла из отделения. Прошла по коридору, мимо поста медсестер. Настя сидела за столом, заполняла журналы. Увидела меня и улыбнулась.

— Наталья Сергеевна, вы сегодня красивая, — сказала она. — Волосы распустили. Я вас такой никогда не видела.

— Спасибо, Настя, — сказала я. — До завтра.

— До завтра, — ответила она. И добавила тихо: — Удачи вам.

Я вышла на улицу. Было холодно, ветрено, но солнце садилось, и небо на западе окрасилось в розовый и золотой. Мартовский закат — обманчивый, холодный, но красивый.

Больничное крыльцо было пусто. Я стояла на верхней ступеньке, смотрела на парковку, на дорогу, на людей, которые проходили мимо. Его не было.

Я посмотрела на часы. Без пятнадцати семь.

Я ждала. Стояла на ветру, куталась в пальто, смотрела на дорогу. В голове крутились мысли. Что, если он не придет? Что, если это была шутка? Что, если он передумал? Что, если я зря?

Без десяти семь. Без пяти. Семь.

Я стояла и смотрела на пустое крыльцо. Никого.

Я опустила глаза, достала из кармана рисунок. Посмотрела на него. На свои распущенные волосы, на цветущие ветки, на поле за окном. И улыбнулась. Горько, наверное. Потому что в глазах защипало, и я поняла, что сейчас, кажется, заплачу.

— Наталья Сергеевна.

Я подняла голову.

Он стоял внизу, на ступеньке. В темно-синем свитере, с сумкой через плечо. Смотрел на меня и улыбался. Не той улыбкой, которую я видела в палате — спокойной, тихой. А другой. Светлой, радостной, мальчишеской.

— Вы пришли, — сказал он.

— Вы опоздали, — сказала я.

— Извините, — он поднялся на ступеньку, остановился напротив. — Я хотел купить цветы. Но все магазины уже закрыты. А те, что работают, продают только розы. А розы — это не ваше.

— А что мое? — спросила я.

— Ромашки, — сказал он. — Но ромашки я могу подарить вам только летом. Когда они вырастут. На поле. Если вы согласитесь пойти со мной.

Я смотрела на него. На его серые глаза, в которых отражался закат. На его руки, сжимающие лямку сумки. На его улыбку, которая делала его лицо светлым и молодым.

— Вы рисуете меня цветущей веткой, — сказала я. — А я даже не знаю, как это — цвести.

— Научитесь, — сказал он. — У нас будет время.

— У нас? — спросила я. — Откуда вы знаете, что у нас будет время?

— Я не знаю, — ответил он. — Но я хочу попробовать. Если вы тоже.

Я молчала. Ветер трепал мои распущенные волосы, бросал их на лицо, и я не убирала их, потому что не могла оторвать от него взгляд. Он стоял передо мной — мужчина, который пришел сюда, к больнице, где его лечили, чтобы ждать женщину, которая была его врачом. Мужчина, который нарисовал меня цветущей, хотя сам только учился жить заново. Мужчина, который сказал: «Я хочу жить по-настоящему».

— Михаил, — сказала я. В первый раз — не Михаил Владимирович, а просто Михаил. Имя, которое я произносила про себя сотни раз, но никогда вслух. — Я боюсь.

— Чего? — спросил он.

— Всего. Этики. Мнения коллег. Того, что это неправильно. Того, что я не умею быть просто женщиной. Я умею быть врачом. Я умею лечить. Я умею спасать. А быть счастливой — не умею.

— Научитесь, — повторил он. — Я помогу.

— Вы не можете обещать, — сказала я. — Вы сами только учитесь.

— Я не обещаю, — он сделал шаг ближе. Теперь между нами было всего несколько сантиметров. Я чувствовала его тепло, слышала его дыхание. — Я предлагаю попробовать. Вместе. Если не получится — что ж, значит, не судьба. Но я не хочу жалеть о том, что не попробовал. А вы?

Я смотрела в его глаза. Серые, с темным ободком, такие внимательные. В них не было игры, не было манипуляции. Была надежда. Та самая, которую я видела в рисунках, в ромашках, в его улыбке. Надежда на то, что жизнь может быть другой. Что я могу быть другой.

— Я попробую, — сказала я тихо.

Он улыбнулся. И в этой улыбке было столько света, что закатное небо показалось бледным.

— Тогда пойдем, — сказал он, протягивая руку. — Я провожу вас домой.

Я посмотрела на его руку. Большую, с длинными пальцами, со следами карандашного грифеля. Руку, которая рисовала меня. Руку, которая, наверное, могла бы научиться держать мою.

Я протянула свою.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих. Теплые, сухие, уверенные. И в этом прикосновении было что-то такое, что заставило меня выдохнуть. Выдохнуть тот страх, который я носила в себе годами. Выдохнуть и, наконец, вдохнуть. Свободно. Глубоко. Как он учил меня в ту первую ночь.

— Дышите, — сказал он, как тогда, в реанимации.