— Поехали. Я покажу вам весну.
Я села в машину. Внутри было чисто, пахло кожей и еще чем-то свежим, неуловимым. Он сел за руль, завел двигатель. Мы выехали со двора и двинулись в сторону центра.
— Куда мы едем? — спросила я.
— В ботанический сад, — ответил он. — У моего друга есть там доступ в закрытую оранжерею. Обычно туда не пускают посетителей, но он обещал открыть для нас.
— В оранжерею? — я удивилась. — В марте?
— Там тепло, — сказал он. — Влажно. Пахнет землей и цветами. Я подумал, вам понравится. Вы же любите природу?
— Я… не знаю, — призналась я. — Я давно не была нигде, кроме работы и дома.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что я не смогла прочитать. Сожаление? Понимание?
— Тогда сегодня вы будете, — сказал он. — Я покажу вам место, где всегда весна. Даже когда за окном март и дождь.
Мы ехали молча, но молчание не было тяжелым. Я смотрела в окно на мокрые улицы, на людей, спешащих по своим делам, и чувствовала, как напряжение, которое копилось во мне всю неделю, постепенно отпускает. Рядом с ним было спокойно. Как тогда, в палате. Как тогда, на больничном крыльце. Он был рядом, и это было главное.
Ботанический сад находился на окраине города, за старым парком. Мы въехали в ворота, припарковались у длинного стеклянного здания, которое блестело на сером фоне, как драгоценность. У входа нас ждал мужчина в рабочей куртке — невысокий, коренастый, с веселыми глазами.
— Миша! — он протянул руку. — Друг, ты жив, я слышал?
— Жив, Коля, — Михаил пожал его руку. — Спасибо, что открыл.
— Для тебя — всегда, — Коля посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло любопытство. — Это та самая?
— Это Наталья Сергеевна, — сказал Михаил. — Мой врач. Она спасла мне жизнь.
— Очень приятно, — Коля кивнул. — Миша, я оставлю вас. Если что — звони.
Он открыл дверь, и мы вошли.
Я остановилась на пороге, пораженная.
Внутри было лето. Настоящее, полновесное лето, которое я не видела уже много месяцев. Высокие стеклянные стены пропускали свет, и он, преломляясь, падал на листья, на цветы, на дорожки, выложенные старым кирпичом. Было тепло — так тепло, что я расстегнула пальто и сняла его, повесив на крючок у входа. Пахло землей, влагой и цветами — густо, сладко, почти осязаемо.
— Идемте, — сказал Михаил, протягивая мне руку.
Я взяла его руку, и мы пошли по дорожке.
Оранжерея была огромной. Сначала шли пальмы — высокие, раскидистые, с жесткими листьями, которые шелестели при движении. Потом — папоротники, такие большие, что они касались моих плеч, и я чувствовала себя маленькой девочкой, попавшей в волшебный лес. Потом — цветы. Я не знала их названий — яркие, пестрые, с лепестками всех оттенков, какие только можно представить. Но больше всего мне запомнились азалии. Они росли в конце оранжереи, целая аллея, усыпанная розовыми, белыми, красными цветами. Они были такими густыми, что казалось, будто деревья горят.
— Красиво, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо в этой влажной тишине.
— Я знал, что вам понравится, — сказал Михаил. — Когда я был здесь в последний раз, я подумал о вас.
— Обо мне? — я повернулась к нему.
— Да. Это было до больницы. Я приезжал к Коле, мы обсуждали проект парка. Я ходил здесь, смотрел на цветы и думал: вот место, где всегда тепло, где всегда светло. Если бы я мог, я бы привел сюда женщину, которая… ну, которая была бы мне важна.
Он замолчал, и я поняла, что он сказал больше, чем хотел.
— Я вам важна? — спросила я тихо.
Он посмотрел на меня. В оранжерее было влажно, и его темные волосы слегка завились, а на лице выступила легкая испарина. Он выглядел живым, настоящим, таким, каким я его никогда не видела.
— Вы мне важны, Натали, — сказал он. — Вы спасли мне жизнь. Но это не только поэтому. Вы… я не знаю, как объяснить. Когда вы вошли в мою палату в первый раз, я лежал и думал: «Зачем я здесь? Зачем мне эта жизнь, если она такая, как раньше?». А потом вы сказали: «Дышите». И я дышал. И понял, что хочу дышать. Ради вас. Потому что вы были тем светом, которого мне не хватало.
Я молчала. Слова застряли в горле. Я смотрела на него, на его серые глаза, на его руки, которые он спрятал в карманы куртки, как будто боялся, что они выдадут его волнение. И чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, что-то распускается. Медленно, осторожно, как эти азалии, которые раскрывают лепестки навстречу свету.
— Михаил, — сказала я. — Я не знаю, что я чувствую. Я не умею это называть. Я так долго не позволяла себе чувствовать, что теперь, когда это случилось, я не знаю, что с этим делать.