Я не умела так жить. Я привыкла, что все мое время принадлежит больнице. Что я прихожу в семь, ухожу в семь, а в перерывах успеваю выпить кофе, заполнить карты и провести консилиум. Что вечером я падаю без сил, смотрю в потолок и думаю о завтрашнем обходе. Что выходные — это просто два дня, когда в отделении меньше народу, но работы не меньше.
Теперь все было иначе.
Я приходила на работу, и первое, что делала, — проверяла телефон. Нет, не сообщения от дежурного врача, не результаты анализов. Сообщения от него. «Доброе утро. Как спалось? Давление в норме?» — это он шутил, напоминая, что я все еще его лечащий врач. «Доброе утро. Я скучал. Увидимся вечером» — это было правдой. И я скучала. Скучала так, что сердце сжималось, когда я думала о том, что мы не виделись целых восемь часов.
Это было неправильно. Это было не по правилам. Я знала, что коллеги уже начали замечать что-то неладное. Настя поглядывала на меня с понимающей улыбкой. Леночка, моя интерн, стала чаще заходить в ординаторскую без особой нужды. Даже Семен Борисович, который обычно не вмешивался в личную жизнь сотрудников, бросил однажды: «Вы выглядите отдохнувшей, Наталья Сергеевна. Вам идет». Я покраснела и уткнулась в карты.
Но самое сложное было не в коллегах. Самое сложное было в том, чтобы балансировать между тем, что я чувствовала, и тем, что я должна была делать. Потому что работа не ждала. Потому что в кардиологии не бывает выходных. Потому что в тот самый понедельник, после нашего первого свидания в оранжерее, в отделение поступил пациент, который заставил меня забыть обо всем на свете.
Его звали Виктор Павлович. Шестьдесят три года, бывший военный, крепкий, коренастый, с седыми висками и тяжелым взглядом. Он поступил с обширным инфарктом миокарда, и первые сутки я не отходила от его кровати. Давление падало, кардиограмма показывала страшные цифры, и каждый раз, когда монитор начинал пищать, я чувствовала, как время останавливается.
— Наталья Сергеевна, — сказала мне Настя на второй день, когда я вышла из реанимации, потирая онемевшие пальцы, — вы бы поели. Вы с утра ничего не ели.
— Потом, — отмахнулась я.
— Вы так говорите всегда, — вздохнула Настя. — Но сейчас у вас есть еще кое-кто, кто за вас волнуется.
Я подняла голову. Настя кивнула в сторону окна. Я посмотрела — на улице, у больничного крыльца, стояла знакомая темно-синяя машина. Михаил. Он обещал заехать после обеда, привезти мне что-то поесть — я сказала, что не нужно, но он все равно приехал.
— Он уже час ждет, — сказала Настя. — Я ему говорила, что вы заняты, но он сказал, что подождет.
Я посмотрела на часы. Час. Он ждал меня целый час, зная, что я в реанимации, что я не могу выйти, что я, возможно, не выйду еще долго. И все равно ждал.
— Скажите ему… — начала я и замолчала. Что я могла ему сказать? «Подождите еще»? «Уезжайте»? «Я не знаю, когда освобожусь»?
— Я скажу, что вы скоро, — улыбнулась Настя и убежала.
Я вернулась в реанимацию. Виктор Павлович лежал на кровати, подключенный к мониторам, и его лицо было серым, как мартовское небо. Я посмотрела на кардиограмму — улучшение было, но незначительное. Нужно было менять тактику лечения. Нужно было вызывать кардиохирурга. Нужно было думать. А я стояла у окна и смотрела на темно-синюю машину, которая не уезжала.
Я вышла из реанимации только в шесть вечера. Михаил все еще был там. Сидел в машине, смотрел в телефон, но, когда я появилась на крыльце, вышел и пошел ко мне.
— Натали, — сказал он, и в его голосе не было упрека. Только беспокойство. — Ты как?
— Устала, — призналась я. — Извини, я не могла выйти.
— Я знаю. Настя сказала. — Он протянул мне пакет. — Здесь ужин. Я приготовил. Ешь сегодня, не откладывай.
Я заглянула в пакет. Там был контейнер с супом, второй — с овощами и курицей, третий — с каким-то десертом. И записка: «Не забудь поесть. М».
Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего у меня защемило сердце. Забота. Простая, человеческая, без пафоса. Он не просил меня бросить все и пойти с ним. Он не обижался, что я заставила его ждать пять часов. Он просто привез мне еду, потому что знал, что в больнице я забываю о себе.
— Спасибо, — сказала я. — Ты не должен был…
— Должен, — перебил он. — Ты спасаешь жизни. Кто-то должен спасать твою.
Я улыбнулась, и впервые за этот долгий день улыбка получилась настоящей.
— Иди, — сказал он. — Ешь и отдыхай. Завтра я приеду снова.
— Михаил, — я взяла его за руку. — Ты не обижаешься? Что я не могу… что у меня нет времени…