Я не спала в ту ночь. Сидела на кухне, пила кофе, смотрела в окно на серое небо и думала. Думала о том, что происходит. О том, что он снова убивает себя работой. О том, что его сердце — то самое, которое я слушала в реанимации, которое билось так слабо, что я боялась, что оно остановится, — снова под угрозой. О том, что я, кардиолог, который спасает чужие жизни, не могу спасти его от него самого.
Я злилась. На него — за то, что он не бережет себя. На себя — за то, что не могу сказать ему правду. На этот мир, который требует от нас быть быстрыми, сильными, успешными, даже если это убивает.
Под утро я заснула за столом, а проснулась от звонка будильника. В семь утра. Пора на работу.
Я пришла в больницу, как всегда. Обход, карты, анализы. Виктор Павлович уже сидел в кровати, шутил с медсестрами, жаловался на больничную еду. Я слушала его сердце — ровно, чисто, без шумов. Еще месяц назад я боролась за его жизнь. Теперь он выздоравливал. Я делала свое дело.
А вечером, когда я вышла из больницы, его не было. Ни машины, ни контейнера на посту, ни записки. Только короткое сообщение: «Прости, сегодня не смогу. Устал, поеду домой. Завтра увидимся».
Я стояла на крыльце, смотрела на пустую парковку и чувствовала, как внутри меня нарастает что-то темное, тяжелое. Не обида. Не злость. Страх. Холодный, липкий страх, который я знала слишком хорошо. Страх потерять.
На следующий день он приехал. Вечером, поздно, уставший. Я открыла дверь и сразу поняла, что все плохо. Под глазами синие круги, лицо серое, в одежде запах кофе и цементной пыли. Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.
— Привет, — сказал он. — Извини, что пропал.
— Проходи, — я отступила в сторону. — Ты голоден?
— Немного. Я перекусывал.
— Кофе? — спросила я, и в моем голосе, кажется, прозвучало что-то, чего я не хотела.
— Натали, — он остановился в коридоре. — Не начинай.
— Я не начинаю, — сказала я. — Я спрашиваю, что ты ел.
— Нормально я ел. Бутерброд. Суп в столовой. Я не голоден.
— Ты бледный, — я подошла ближе, взяла его за руку. — Дай пульс.
— Натали, — он выдернул руку. — Я устал. Я не хочу, чтобы ты меня лечила. Я хочу просто побыть с тобой.
— Я и не лечу, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я просто хочу убедиться, что ты жив.
— Жив, — он прошел на кухню, сел за стол. — Жив, здоров, давление в норме. Ты же видела вчера, я тебе скидывал показатели.
Я села напротив. Смотрела на него — на его запавшие глаза, на его руки, которые дрожали, когда он брал чашку, на его грудь, которую он машинально потирал, когда садился.
— Ты сегодня пил кофе? — спросила я.
— Немного.
— Сколько?
— Натали…
— Сколько, Михаил? — мой голос стал жестче, чем я хотела.
Он помолчал. Потом сказал:
— Четыре чашки.
— Четыре, — я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. — Я же говорила тебе. После инфаркта — максимум одну. Ты убиваешь свое сердце.
— Я знаю, — он потер лицо руками. — Но у меня работа. Мне нужно сосредоточиться. Я не могу…
— Ты не можешь убивать себя работой! — я встала, чувствуя, как голос поднимается. — Ты что, забыл, как лежал в реанимации? Как я боролась за твою жизнь? Как ты сам говорил, что хочешь жить по-настоящему?
— Я помню, — его голос тоже начал повышаться. — Но у меня есть обязательства. Парк нужно сдать к маю. Если я не доделаю, подведу заказчика, подрядчиков, свою команду. Я не могу все бросить.
— Я не прошу тебя бросать! — я ударила ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. — Я прошу тебя беречь себя! Не пить кофе литрами! Не работать по шестнадцать часов! Не забывать есть! Это так сложно?
— А ты? — он встал, и я увидела в его глазах злость. Ту самую, которую я заметила в первые дни в больнице. — Ты себя бережешь? Ты ешь? Ты спишь? Ты не работаешь сутками? Ты что, забыла, как я привозил тебе ужины, потому что ты не могла выйти из реанимации?
— Это другое, — сказала я, чувствуя, как аргументы тают.
— Другое? — он усмехнулся. — Почему другое? Потому что ты врач, а я архитектор? Потому что ты спасаешь жизни, а я просто строю парки?
— Не «просто», — я сжала кулаки. — Но ты знаешь, что у тебя было. Ты знаешь, что твое сердце не выдержит такого ритма. Я вижу, как ты бледнеешь. Как ты трешь грудь. Как твой пульс поднимается до девяноста. Я вижу это каждый день и ничего не могу сделать, потому что ты не слушаешь!