— Красиво, — сказала я.
— Да, — ответил он.
Мы молчали. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова были не нужны. Мы сидели, держась за руки, и я чувствовала, как его пальцы переплетаются с моими, как его дыхание сливается с моим, как наши сердца бьются в унисон.
— Натали, — сказал он через некоторое время.
— Да?
— Я хочу, чтобы ты знала. Я никогда не перестану быть архитектором. Я никогда не перестану работать. Но я никогда больше не позволю работе убивать меня. Потому что теперь у меня есть ради кого жить.
— Я знаю, — я повернулась к нему. — И я никогда не перестану быть врачом. Я никогда не перестану работать сутками, если нужно будет спасать чью-то жизнь. Но я буду помнить, что меня ждут дома. Что я нужна не только пациентам. Я нужна тебе.
— Ты нужна, — он поцеловал меня. Легко, нежно, как тогда, в оранжерее. — Ты нужна мне больше всего на свете.
Мы сидели на куртке, смотрели на ромашки, и солнце наконец-то пробилось сквозь облака, и его лучи упали на поле, и цветы засияли, засветились изнутри, как маленькие солнца.
— Михаил, — сказала я.
— Да?
— Я хочу, чтобы мы приехали сюда летом. Когда эти ромашки вырастут по-настоящему. Когда будет тепло. Мы возьмем плед, еду, будем сидеть здесь целый день. И ты нарисуешь это поле. Для меня.
— Я нарисую, — сказал он. — Я нарисую тебя на этом поле. С ромашками в волосах. Как ты есть.
— А какая я? — спросила я.
— Живая, — сказал он. — Настоящая. Моя.
Я улыбнулась. Солнце светило нам в лица, ветер стих, и наступила тишина. Та тишина, в которой слышно, как бьются сердца. Два сердца. Ровно, спокойно, в унисон.
Мы просидели на поле еще час. Молчали, смотрели на цветы, держались за руки. Иногда он целовал меня, иногда я клала голову ему на плечо. Иногда мы просто смотрели вдаль, туда, где небо сливалось с землей, и думали о своем. О том, что было. О том, что будет. О том, что мы справимся. Вместе.
Перед тем как уехать, я сорвала одну ромашку. Маленькую, с тонким стеблем и белыми лепестками. Я вложила ее в нагрудный карман его куртки.
— Это чтобы ты помнил, — сказала я.
— О чем? — спросил он.
— О том, что ты обещал. О том, что мы есть. О том, что весна приходит. Всегда.
Он посмотрел на ромашку, потом на меня.
— Я не забуду, — сказал он. — Обещаю.
Мы поехали обратно. Я держала его руку всю дорогу, смотрела на его профиль, освещенный бледным весенним солнцем, и думала о том, что мы справимся. Что мы будем ссориться и мириться, бояться и надеяться, работать и отдыхать. Но мы будем вместе. И это главное.
Дома я поставила ромашку в вазу — ту самую, хрустальную, с тонкими стенками, которая стояла пустая с того дня, как я достала ее из шкафа. Один цветок. Маленький, скромный. Но он стоял в вазе, и в нем было все — наше примирение, наша любовь, наша весна.
Я смотрела на него и улыбалась. Телефон завибрировал. Сообщение от Михаила: «Спасибо за сегодня. Я счастлив. Ты — моя жизнь».
Я ответила: «Ты — моя. Я люблю тебя».
«Я тебя люблю. Завтра привезу ужин. Не работай допоздна».
Я улыбнулась. Завтра. Новый день. Новая неделя. Новая жизнь. В которой мы будем учиться быть вместе. Не идеальными, не удобными, а просто живыми. Как эти ромашки на поле, которые цвели в марте, назло зиме, назло всему. Потому что весна приходит. Всегда. Когда есть ради кого жить. Когда есть ради кого дышать.
Я легла в кровать, закрыла глаза. Передо мной стояло поле, белое от ромашек, и он стоял на нем, и я шла к нему, и сердце мое билось ровно и спокойно. Потому что я наконец-то дышала. Свободно, глубоко, полной грудью. Как он учил меня в ту самую первую ночь.
Я заснула с улыбкой на лице. И мне снилось ромашковое поле. Бесконечное, залитое солнцем. И мы сидели на нем, держась за руки, и молчали. Потому что нам не нужны были слова.
Мы были вместе. И это было главное.
Глава 10
Он пригласил меня в свой офис в пятницу вечером. Сказал, что хочет показать мне то, над чем работал последние месяцы, то, из-за чего мы поссорились, то, что отнимало у него время и силы. Я сомневалась — не потому, что не хотела видеть, а потому, что боялась. Боялась, что, увидев его в его стихии, пойму, насколько разными мы были. Что между нами пропасть, которую не перепрыгнуть. Что он — архитектор, создающий пространства для жизни, а я — врач, борющийся со смертью, и эти миры не пересекаются.
Но он сказал: «Приходи. Мне важно, чтобы ты увидела. Чтобы поняла». И я пришла.
Архитектурное бюро находилось в старом здании в центре города, с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на набережную. Я поднялась на третий этаж по широкой лестнице с коваными перилами, и дверь мне открыла девушка-секретарь — молодая, стильная, с идеальным маникюром и внимательными глазами.