Через три-четыре дня он уйдет. Я больше не буду заходить в пятую палату по утрам, не буду слушать его сердце фонендоскопом, не буду смотреть в его серые глаза, которые смотрят так, будто видят что-то, чего не видят другие.
Я захлопнула карту. О чем я думаю? О чем, черт возьми, я думаю?
В дверь постучали.
— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Дверь открылась, и на пороге появился он. Михаил Владимирович. В больничной пижаме, поверх которой был накинут халат. В руках — ничего. Он стоял, слегка опираясь на косяк, и смотрел на меня.
— Михаил Владимирович, — я встала. — Вам нельзя ходить по коридору без сопровождения. Вы должны соблюдать постельный режим.
— Я знаю, — сказал он спокойно. — Мне нужно было вам кое-что сказать.
— Говорите. Но лучше присядьте.
Я указала на стул напротив. Он прошел, сел, положил руки на стол. Я заметила, что они у него большие, с длинными пальцами — руки художника. И на правой руке, на указательном пальце, — след от карандашного грифеля, въевшийся в кожу.
— Я хотел извиниться, — сказал он.
— За что?
— За цветы. Я поставил вас в неловкое положение. Я видел, как вы растерялись.
— Вы не поставили меня в неловкое положение, — ответила я. — Я просто… не ожидала. Спасибо, они очень красивые.
— Вы их поставили в кружку, — он кивнул на стол, и на его лице появилась легкая улыбка. — Я заметил, когда шел мимо. Дверь была открыта.
— В ординаторской нет вазы, — сказала я, чувствуя, что оправдываюсь. — Но они там хорошо стоят.
— Им там хорошо, — согласился он. — С вами.
Повисла пауза. Я не знала, что сказать. Он тоже молчал, но смотрел на меня так, что мне захотелось отвести взгляд. Я не отвела.
— Вы правда считаете, что я похожа на ромашку? — спросила я вдруг, и сама удивилась этому вопросу.
Он подумал. Не сразу ответил, а подумал, глядя на меня, и это было странно — обычно люди отвечают быстро на такие вопросы, не задумываясь.
— Да, — сказал он наконец. — Ромашка — это цветок, который не кричит о себе. Она не броская, не яркая. Но когда вы смотрите на ромашковое поле, вы понимаете, что это самое красивое место на земле. Потому что в каждой ромашке есть свет. И все вместе они создают这种感觉… я не знаю, как сказать по-русски. Ощущение дома.
— Ощущение дома, — повторила я.
— Да. Когда я смотрю на вас, я чувствую, что все будет хорошо. Даже здесь, в больнице, где пахнет лекарствами и все чужое. Вы приходите, и становится спокойно.
— Это моя работа, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо. — Я должна внушать спокойствие пациентам.
— Вы не внушаете, — он покачал головой. — Вы просто… есть. И этого достаточно.
Я смотрела на него и чувствовала, как в груди разворачивается что-то теплое, большое, непрошеное. Я не хотела этого чувства, я не звала его, я делала все, чтобы оно не приходило. Но оно пришло. И теперь сидело где-то под ребрами, мешая дышать, мешая думать, мешая быть той Натальей Сергеевной, которую все знали.
— Михаил Владимирович, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, — я ваш лечащий врач. Наши отношения — это профессиональные отношения. Я понимаю, что после болезни люди становятся более эмоциональными, более чувствительными. Это нормально. Но вы должны понимать…
— Я все понимаю, — перебил он мягко. — Я не предлагаю вам нарушать правила. Я просто сказал, что вы похожи на ромашку. И подарил вам цветы. В этом нет ничего противозаконного, правда?
— Нет, — я почувствовала себя маленькой девочкой, которую отчитали за то, что она слишком серьезно отнеслась к шутке.
— Вот и хорошо. — Он встал. — Мне пора в палату. Я и так нарушил режим. Вы скажете медсестре, чтобы меня отругали?
— Скажу, — я тоже встала, чувствуя, что мои колени почему-то стали ватными. — Идите. И больше не ходите по коридорам без разрешения.
— Слушаюсь, доктор, — он улыбнулся и пошел к двери.
На пороге он обернулся.
— Наталья Сергеевна, — сказал он. — Можно вопрос?
— Задавайте.
— Вы когда-нибудь смотрели на ромашковое поле?
Я замерла. В голове мелькнуло детство, лето, бесконечное поле за домом, в котором мы жили до переезда в город. Мамин голос, кричащий с крыльца. Солнце, трава по пояс, венок из ромашек на голове.
— Давно, — ответила я. — Очень давно.
— Жаль, — сказал он. — Такое нельзя забывать.
И вышел.
Я стояла посреди ординаторской и смотрела на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на ромашки в кружке. Они, казалось, смотрели на меня в ответ — спокойно, светло, как смотрят только цветы, которые знают что-то, чего не знают люди.