Трагический конец в романе оказался пророческим: Матту предали его чернокожие соратники из племени дьюла, которые по наущению колдуна Дигбере Сиба договорились со своими врагами, племенем лоби, устроить засаду «белому колдуну» Конго-Масса. 16 января 1959 года Матта один пошел в деревню Тимба-Уре, где в него вдруг полетели стрелы одиннадцати голых воинов. «На следующий день убийцы гордо расхаживали с пером петуха в волосах, вставленным в знак того, что они умертвили врага. Поэтому их легко было задержать»{394}.
Для Мореля, главного героя этого романа, защита слонов и природы — всё равно что защита человечества и его свободы. Кого напоминают Морелю его противники, которые хотят его судить? О чем он думал, когда находился в концлагере? О стадах слонов, бродящих по африканским лесам. «Эта книга — крик о помощи, вопль духовного одиночества человека на земле», — так прокомментировал Гари «Корни неба» в 1960 году в журнале «Пари-Матч». Для Мореля уничтожение слонов и других диких животных ассоциировалось с преследованиями человека, человеком в целом, и с истреблением евреев в газовых камерах Третьего рейха в частности: «Ему начинало казаться, что заповедник Буна — это то же варшавское гетто, которое завтра сравняет с землей раса господ, безжалостная к тем, кого полагает ниже себя»{395}.
На страницах «Фигаро» Ромен Гари говорит, что еще не всё потеряно, еще не погасла в этом мире последняя искорка надежды — и как знать, может быть, если мы перестанем уничтожать слонов и не дадим исчезнуть с лица земли, мы сможем и себя защитить от своих же собственных мероприятий по уничтожению{396}.
Мореля освобождают союзные войска. Спустя несколько дней он встречает в Гамбурге девочку, которая стоит посреди улицы без пальто и плачет, держа на руках щенка: «Мы не можем его оставить, маме приходится работать, у нас нет денег…» Морель взял у нее щенка и сунул в карман. Но через три дня он обнаружил, что щенок от него сбежал. Придя в службу отлова бродячих собак, Морель находит щенка в большой компании таких же, как он, бедолаг.
— А что вы будете делать с теми, за кем никто не придет?
— Побудут здесь недельку, а потом отправим их в газовую камеру. Шкуры снимем, а кости пойдут на желатин и мыло.
<…> По-моему, в этот момент меня и проняло. Сначала я чуть не врезал сторожу, но вовремя опомнился, хотя и не сразу. Рассмотрел хорошенько этих псов, которых пустят на желатин и мыло, и мысленно пригрозил их мучителям: потерпите, гады, скоро я вас научу любить природу… Скоро вы у меня всё узнаете — и про себя, и про свои газовые камеры, и про свои атомные бомбы, и про это мыло… В тот вечер я подобрал пару-тройку парней на дороге, — кажется, двоих прибалтийцев и одного польского еврея — и они устроили небольшую вылазку на живодерню… Это был мой первый шаг. Я был уверен, что всё делаю как надо, главное — не останавливаться. И неважно, люди это или собаки, главное — не концентрироваться на частностях, а решать проблему в целом, защищать природу{397}.
Отвечая на вопрос, что он хотел сказать этим романом, Ромен Гари ответил: «Я писал книгу об истреблении… слонов», сделав многозначительную паузу перед словом «слонов», он подчеркнул тем самым, что разделяет страдания своего народа. Ведь в самой книге есть такие строки:
Филдс схватил фотоаппарат.
— Не сходишь с ним?
— Я хотел бы остаться с вами
— Смотри-ка! Я думал, у тебя пленка кончилась.
— Ничего страшного. Что-нибудь придумаю.
— И чем ты будешь снимать? Задницей?
— Я просто хочу вам помочь.
— Надо же, а я думал, тебе плевать на слонов!
— У меня все родные погибли в Освенциме.
В предисловии к американскому изданию романа, вышедшему в 1964 году, Гари полностью исключил предположение, что слоны — это аллегория:
Право, мне кажется, что в моих слонах никак нельзя увидеть символ. Повторяю, это типичные животные. Они из плоти и крови; им больно и страшно; следовательно, эти слоны — мы сами. А это опять же не аллегория. Это само олицетворение{398}.
Кроме того, Гари задумал написать повесть о нравах Организации Объединенных Наций. Он полагал, что после этой книги преграды между ним и послом падут как по волшебству благодаря одной только силе слова и тот останется его покровителем. Гари даже написал Анри Опно письмо, в котором пояснял, что это будет некая поэтическая сатира, которую он намерен посвятить ему. Но Опно был отнюдь не горд такой честью. К счастью, Гари планировал опубликовать эту повесть «под надежным псевдонимом» и был уверен, что книга будет иметь успех как в США так и во Франции.