Несколько раз, ложась вечером спать, Гари клал револьвер под подушку. Через шесть дней пришло письмо от Джин: «Знаешь, наши догадки насчет OAC все-таки подтвердились!»
Он написал для журнала «Таймс», где его очень ценили как первоклассного журналиста, большую статью о Шалле, Жуо, Салане и Зеллере, четырех мятежных алжирских генералах. В ней он делал попытку осознать происшедшее, задаваясь вопросом, что заставило бывших участников движения Сопротивления, военачальников, имеющих множество наград, решиться на государственный переворот. Как вообще в рядах французской армии оказалась возможной такая авантюра? Песчаные пустыни, в которых родилась легенда Иностранного легиона, скоро перестанут быть частью Франции, — отвечал он сам себе. Колониальная империя рушится, и вместе с нею уходит в небытие целый пласт фольклора и военных традиций, связанных с колонизацией Африки: исчезает форма сенегальских пехотинцев, бурнусы спаги, шаровары сахарских стрелков, фески конников арабской кавалерии. Ведь верблюдов нет без пустыни, как нет центурионов без Рима и Иностранного легиона без Африки. Всё то, что заставляло солдата хранить верность присяге, стало анахронизмом — верности присяге больше не существует. Прошло время славных армий, парадных мундиров, медалей за отвагу и воодушевленных колонизаторов, убежденных, что они несут с собой цивилизацию. Все эти традиции вышли из моды, все эти идеи, столь же ложные, сколь романтические, должны уступить место идее технического прогресса. Алжирские офицеры превратились в пережиток прошлого, а после отделения колоний от метрополии само их существование потеряет смысл. Единственный след, который французский солдат может надеяться оставить в Африке после себя, — его собственная могила. Они решили, что их предали политики и даже генерал де Голль: в 1958 году они помогли ему вернуться к власти, а теперь он бросил их на произвол судьбы. Они решили, что Франции нужен новый пророк. Разве де Голль не отказался в свое время сотрудничать с вишистским правительством? Если ему удалось взять во Франции власть в свои руки, почему они, французские офицеры, не могут сделать то же самое в Алжире, чтобы потом вернуть Франции и Тунис, и Марокко? Эти люди, всегда думавшие, что французская армия неуязвима, разочаровались в своем предводителе, им казалось, что он нанес им удар в спину.
По мнению Гари, провал восстания означал рождение новой идеи. Будущее республики уже не зависело от одного человека, тем более от Шарля де Голля. Если до алжирских событий еще можно было задаваться вопросом, что будет, когда де Голль умрет, то теперь ответ на этот вопрос был найден: не будет ничего — тому, что случилось, не суждено повториться. Франция обретает стабильность, которой раньше у нее не было.
Описание Гари французской армии прошлого похоже на то, что говорит о ней немецкий еврей-беженец Сома Моргенштерн:
У французской армии даже в эту минуту невзгод тылы с нелепой нарядностью пестрили всеми цветами африканской колониальной империи: спаги-арабы, одетые в белое, зуавы в своих красных накидках, марокканцы, мавры, сенегальцы, альпийские стрелки в голубом, матросы с алыми помпонами на бескозырках, похожими на цветы, — это вам не жалкие оперные хоры австро-венгров, это словно пышный, умело декорированный фон всех киностудий Голливуда, на котором теперь бушует настоящая буря, царит настоящий ужас, месится настоящая грязь…{536}
60
Через несколько месяцев после темного дела с OAC Гари ввязался в спор об издательской политике «Галлимар». Это был единственный раз в жизни, когда он вступил в полемику, касающуюся его парижских литературных дел. Всё началось с того, что Робер Кантерс написал статью на смерть Роже Нимье, погибшего в автокатастрофе, где говорил о покойнике, что тот был груб. В ноябрьском «Бюллетене» «Нувель ревю Франсез» 1962 года{537} Марсель Эме возмутился, что Кантерс, похоже, радуется смерти писателя, и окрестил его «оптовиком критики».
«Нувель ревю Франсез» потребовала уволить Робера Кантерса и прекратить ему ежемесячные выплаты. Несколько дней спустя Гари написал{538} Клоду Галлимару письмо с просьбой отказаться от этого требования, хотя Кантерс разгромил «Корни неба», а Гари однажды публично дал ему за клевету пощечину, чем воспользовалась Кармен Тесье. Это письмо было строгим моральным судом издательской политики «Галлимар».