Гари обсуждал этот вопрос с Рене Ажидом, со своими врачами Сержем Лейбовичем и Луи Бертанья (последнего он просто забрасывал письмами{811}). Он понимал, что единственным выходом из тупика было бы сознаться в обмане. Но его болезненная фантазия рисовала перед ним самые мрачные картины. Он воображал, что, когда обо всем станет известно, налоговые органы подадут на него в суд, его признают виновным в мошенничестве, в квартиру подложат бомбу, а недруги подстерегут его у входа в парк Ларошфуко и набьют морду{812}. Он не выходил из дома без револьвера в кобуре, который прятал под длинным плащом.
Против вечного беглеца, всегда жаждавшего стать кем-то другим, обернулся созданный им самим персонаж Гари устал в шкуре инкогнито. Когда он предложил Павловичу положить конец мистификации, тот высказался категорически против. Как он объяснит это детям, что ответит жителям Каньяк-дю-Кос, которые назовут его мошенником, как оправдается перед Симоной Галлимар, устроившей его на работу в «Меркюр де Франс»? Как пережить полную потерю известности? В ответ на это Ромен Гари пообещал ничего не разглашать по крайней мере еще год, но предупредил Павловича, что уже не властен над своим творением.
Павлович планировал сам что-нибудь опубликовать под именем Эмиль Ажар, ведь все считали, что это он и есть. Разумеется, Гари и слышать ничего не желал. В Париж приехала Анни Павлович, которую он очень любил, — по ее словам, Поль находился в очень тяжелом состоянии. Впервые Гари не был в состоянии отвечать за свое творение, за свою жизнь, за свой стопроцентно «абсолютный роман». Он перестал быть в полном смысле слова творцом своей судьбы, о чем писал и в «Псевдо»:
Я Эмиль Ажар! — кричал я, бия себя в грудь. — Единственный и неповторимый! Я — не только творец, но и творение своих собственных книг! Я сам себе отец и сын! Я сам себя создал и горд этим! Я настоящий! Я не чья-то шутка! Я не псевдо-псевдоним, я живой человек, который страдает и продолжает писать для того, чтобы страдать еще больше, чтобы дать еще больше себе, миру, человечеству! Когда речь заходит о творчестве, я готов пренебречь даже своими чувствами, своей семьей! Ничто не может быть важнее творчества!{813}
Эта ситуация была невыносимой, Гари начал думать, что если один из них должен уйти, то лучше пусть это будет он. После обеда он иногда ложился на кровать с револьвером во рту.
Тревогу Гари еще больше усугубило уведомление о предстоящем налоговом контроле. Он задавался вопросом, стоит ли сознаваться в том, что его мистификация повлекла за собой некоторые нарушения при заполнении налоговой декларации. Клод Галлимар, который не был посвящен в тайну Эмиля Ажара, попытался успокоить Гари и принял все меры, чтобы с ним не случилось ничего плохого. Бывший начальник службы финансового контроля и главный казначей страны Поль де Комбре, близкий к президенту Франции Жискар д’Эстену, направил к писателю консультанта, чтобы заверить: беспокоиться не о чем. Но Гари, со свойственной ему импульсивностью и подозрительностью, встретил посетителя словами: «Идите вы куда подальше с вашим расследованием! За меня заступается сам Жискар!» После такого унижения инспектор не мог не переменить тон и не пригрозить Гари наказанием. В результате Гари окончательно потерял сон, постоянно повторял, что «он последний идиот», и горстями пил таблетки. Он не мог представить, что его, «Товарища освобождения», будут проверять налоговые службы. Членство в ордене Освобождения имело для Ромена Гари особое значение. Когда де Голль присвоил ему это звание, он перестал быть евреем-иммигрантом, только что получившим французское гражданство, лейтенантишкой, которому мешало продвинуться по службе происхождение. Тогда он перешел Рубикон. А теперь всё, на чем зиждилась его уверенность в себе, было готово рухнуть по причине, казавшейся ему трагической и позорной.
Часть IX
Лицом к сумеркам
Есть кое-что, о чем я должен вам сказать.
Я должен вам сказать, мои юные друзья,
что на протяжении целых четырех лет я терпел нацистов,
Гестапо, депортацию, облавы на стадионе,
газовые камеры и уничтожение евреев для того,
чтобы устроить себе так называемую естественную,
самую что ни на есть третьеразрядную смерть,
под самым жалким физиологическим предлогом.