В апреле генерал Симон, канцлер ордена Освобождения, прочитав рукопись присланных Гари «Воздушных змеев», попросил его предусмотреть отдельный именной тираж для всех «Товарищей освобождения». Глубоко взволнованный Гари 5 апреля писал Клоду Галлимару: «Это честь, которая для меня выше любой литературной премии, и такой рекламы я не постыжусь»{822}.
Накануне сороковой годовщины призыва 18 июня 1940 года книга появилась в продаже. Отзывы критики были восторженными. Макс-Поль Фуше так прокомментировал в журнале «ВСД» фразу из романа «Чтобы воспарить, воздушному змею нужна высота, вольный ветер и много неба вокруг…»: «И нам тоже, г-н Гари! Спасибо, что сказали об этом в своей прекрасной книге, так по-доброму ироничной, лирической и волнующей»{823}.
Казалось, Гари успокоился: в письме Пьеру Макеню от 15 июня он написал, отвечая на вопрос, следует ли считать воздушных змеев почтальона Флёри просто аллегорией: «Такова судьба благих идей — они разбиваются, едва соприкоснувшись с землей». Воздушные змеи с изображениями Жан-Жака Руссо, Виктора Гюго, Монтеня, Жана Жореса символизируют те
вечные ценности, которых я придерживаюсь: права человека, преданность, свобода, великодушие нации и то, что я называю исторической памятью французов… Меня ничуть не смущает, что эта книга получилась патриотической. Тем более что я — французский патриот, родившийся в России у матери-еврейки и отца-грузина с двумя паспортами, русским и польским{824}. Так что я вполне уютно чувствую себя в шкуре француза, и никто, кстати, не видел, чтобы я демонстрировал свое превосходство. Говорю это всем: на мой взгляд, есть существенная разница между патриотизмом и национализмом. Патриотизм — это прежде всего любовь к своим. Национализм — это прежде всего ненависть к чужим. Национализм — это не про меня. Поэтому тем, у кого мое понимание патриотизма вызывает ироническую улыбку, следовало бы адресовать эту улыбку кому-то другому, вот и всё!
И подводит черту фразой из своего романа:
Порой воображение может очень зло над вами пошутить. Это касается и женщин, и идей, и стран. Ты увлечен какой-то идеей, она кажется тебе лучше всех, но стоит твоей мечте воплотиться в реальность, как ты видишь, что это не совсем то или даже вовсе сущая ерунда. А если ты сильно любишь свою страну, то в итоге это становится невыносимо, ведь она никогда не будет соответствовать твоему идеалу…
Поль Павлович поинтересовался, не является ли это произведение одновременно и завещанием писателя.
Хотите знать, что это такое? Я писал «Воздушных змеев» в самые, возможно, трагические минуты своей жизни. Что из этого вышло? Я искал убежища в том, во что глубоко верил. Поэтому в результате и получился такой роман — вовсе не пессимистичный, а, напротив, очень жизнеутверждающий, если можно так сказать, а ведь я писал его в совершенно отчаянном, подавленном состоянии…
Ниже Гари добавлял, что «Воздушные змеи» родились в обстановке, аналогичной той, в которой появилось «Европейское воспитание». Обе эти книги были орудием борьбы.
Двадцать первого мая он приклеил на большой кусок картона статью Сиорана под заголовком «Против всех фанатиков», в которой были такие строки:
Мне достаточно услышать, как кто-то всерьез говорит об идеале, будущем, философии, как он произносит слово «мы» с интонацией убежденности, как в его речи возникают «другие», выразителем идей которых он себя считает, чтобы назвать этого человека моим врагом. Я вижу в нем неудавшегося тирана, палача-недоучку, заслуживающего не меньшей ненависти, чем настоящие тираны и палачи. Ведь всякая вера вершит свой самосуд, тем более ужасающий, что делает она это руками «правоверных». Мы с подозрением относимся к ловкачам, мошенникам, шутам, а ведь на их совести нет ни одной исторической трагедии; ни во что не веря, они не лезут вам в душу, не пытаются читать ваши сокровенные мысли; они оставляют вас наедине с вашей беззаботностью, отчаянием или никчемностью; человечество обязано им немногими годами спокойствия; именно они спасают людей, которых пытают фанатики и делают несчастными так называемые «идеалисты». Ими руководит не идеология, а только личные прихоти и интересы, только собственные, никому не мешающие пороки, вынести которые в тысячу раз легче, чем ужасы деспотов, руководствующихся принципами, ведь все беды человеческого существования происходят от «мировоззрения»… Нет никого страшнее пострадавших за веру: главные истязатели получаются из мучеников, которым в свое время не отрубили голову.