Первое время Кардо Сысоев и Ромен Касев общались по-русски — Ромен разговаривал с матерью именно на этом языке, временами делая грамматические ошибки. Сысоев вспоминает Ромена как одновременно любезного, замкнутого и неврастеничного юношу, который и в беседе напускал таинственность во все, что касалось его корней. Местами он преувеличивал, и в результате рассказ всё больше отходил от реальности. Знакомя Сашу с Миной, Ромен шепнул ему на ухо, что его отец — польский адвокат.
Если Ромен не писал, он шел вместе с Сашей в «Гранд Блё» — элитное заведение на Променад-дез-Англе, куда приходили знаменитости, чтобы принять горячие или холодные морские ванны вдали от любопытных глаз, — где тот не без изящества играл в теннис с Франсуа Бонди{197}.
Саша, прекрасный теннисист, восхищался спортивными подвигами Рене Лакоста и Сюзанны Ленглен, которые часто тренировались на одном из лучших кортов Франции, в Имперском парке, рядом с пансионом «Мермон» и православной церковью Николая Угодника. Король Густав V часто приходил сюда на своих нетвердых старческих ногах — посмотреть на игру. Саша утверждал, что Ромен ни разу не вышел на корт, а сам он во время парной игры угодил мячом в лоб королю так, что тот упал, в то время как на трибунах воцарилось смятение и негодующее молчание{198}.
Александр Кардо Сысоев утверждал также, помахивая грамотой победителя, а на момент беседы ему было 86 лет, что вопреки тому, что написано в «Обещании на рассвете», Александр Сысоев, а не Гари выиграл в 1932 году турнир по настольному теннису. «После обеда мы вместе поехали в Тулон, где я участвовал в соревновании, которое должно было завершиться в девять часов вечера. Я выиграл, но мы опоздали на последний поезд до Ниццы. Мы сидели на скамейке напротив вокзала, и Ромен жаловался, что мать будет беспокоиться».
Саша знал, что Ромен, распуская слухи о связи своей матери с Мозжухиным, выбирает собеседников. «Он не решался утверждать при мне, что он сын Ивана Мозжухина, потому что этот любимый им актер был хорошим другом моей матери и иногда заглядывал на „Виллу Лидо“. В 1929 году, учась в четвертом классе, мы вместе с Роменом ходили в кинотеатр „Пари Палас“ на углу авеню Ла Виктуар и улицы Пари на фильм „Михаил Строгов“, в котором блистал Мозжухин, и, выходя из зала, я сказал, что Мозжухин — хороший знакомый моей мамы. После этого мы пять лет с ним об этом не говорили… В то время актерская карьера Мозжухина клонилась к закату, но у него еще оставалось достаточно денег, чтобы останавливаться в отеле „Негреско“ всякий раз, когда он приезжал в Ниццу{199}. Как-то раз мы видели Мозжухина в бассейне „Гранд Блё“. Ромен ошеломленно смотрел на него издали, но подойти не решился. Он начал намекать некоторым, что Иван Мозжухин — его отец, и я не видел, чтобы он разубеждал тех, кто ему верил»{200}.
Заинтригованные собеседники Ромена не заботились о правдоподобии, не требовали подробностей. Никто не спрашивал, навещает ли он своего «отца», когда тот приезжает в «Негреско». К тому же существовало несколько вариантов истории, которые объясняли многие нестыковки: иногда новоиспеченный эмигрант, заговаривая о профессии отца, от случая к случаю упоминал его то торговым агентом, то адвокатом, то дипломатом.
Многие одноклассники и друзья Гари были евреями — Франсуа Бонди, Эдмон Гликсман, Рене Зиллер, — но в тридцатые годы, когда партия «Аксьон Франсез» называла евреев «темными личностями», этим образованным молодым людям, которых считали иудеями, и в голову не пришло бы говорить о своей национальности даже в разговоре друг с другом. Еврейские корни скрывались, о них никто не должен был знать. Только в 1967 году они подадут голос, когда Гари опубликует «Пляску Чингиз-Хаима», да и то весьма завуалированно. Еврей Чингиз-Хаим (в оригинале Чингиз Кон), от лица которого ведется повествование этой безнадежно-пессимистической книги, не более чем диббук — злой дух умершего, вселившийся в тело живого, в данном случае — бывшего эсэсовца Шаца. Оба, и Кон и Шац, существуют лишь в воображении автора.
В Ницце эмигрантов из Восточной Европы было множество. В те годы во Франции насчитывалось два с половиной миллиона иностранцев, среди которых было много евреев. Гари видел, что родина прав человека отнюдь не такова, какой представлялась из Польши.