В феврале 1980 года, за несколько месяцев до самоубийства, по поручению Мишель Мишель, хранительницы музея ордена Освобождения, Гари составил короткое предисловие к каталогу экспозиции «Сопротивление, депортация и освобождение под выстрелами». В нем он рассказал о рукописях, которые нашли после войны рядом с газовыми камерами:
В Освенциме или Треблинке нет надписей на стенах. Но теперь мы знаем, что даже в Освенциме, Бельзене и Треблинке писали — да, писали. На обрывках материи, на картоне, на туалетной бумаге, и авторы были обречены на смерть. «Литературе» редко свойственна подлинная значимость, если она не написана на языке страдания. А здесь писали те, кого скоро уничтожат.
В конце предисловия Гари от руки приписал фразу, которую Мишель Мишель предложила ему изменить:
В 1942 году в Средиземном море я не сумел потопить итальянскую подлодку. Может быть, этим я спас песню, стихотворение или любовное письмо. Дожив до зрелости, я понимаю, что эта непотопленная подлодка — может быть, лучшее, что я сделал за всю жизнь.
Ромен Гари приведет это горькое заключение к более приличествующему «Товарищу освобождения» виду:
Возможно, под бомбами, которые я сбрасывал на Германию в 1940–1944 годах, погибли новый Рильке, новый Гете, новый Гельдерлин. Но если бы всё можно было переиграть, я поступил бы точно так же: ведь Гитлер заставил нас убивать. И даже самое благое дело никогда не бывает безвредным. Пусть же дьявольское сплетение человеческого и античеловеческого наконец распадется!{286}
31
В сентябре 1942 года, после шести месяцев охоты за вражескими подлодками, ближневосточный штаб ВВС весь личный состав эскадрильи «Лотарингия» перевел в Великобританию{287}.
Авиаторов направили в Порт-Саид, и 12 ноября 1942 года в Суэце они погрузились на «Ордунию» — жалкое, заполненное народом суденышко, которое вскоре окрестили «Ордура» (франц. «отбросы»).
На борту уже находились югославские солдаты, два генерала и двести итальянских заключенных, которые сели в Бербере (Сомали). Судно следовало рейсом Аден — Момбаса — Мадагаскар — Диего-Суарес — Таматаве, после чего на пять дней зашло в Дурбан, где высадились итальянцы. Следом за «Ордунией» шли два судна с боеприпасами. Стояла невыносимая жара, на палубах таял гудрон, но не было ни кондиционеров, ни пресной воды, чтобы помыться. По воспоминаниям Марселя Буазо, офицера эскадрильи «Эльзас», посреди всего этого хаоса сидел Ромен Гари, как и все, в одних трусах, и с постной миной писал «Европейское воспитание» в школьной тетрадке. Каждый вечер он читал Буазо сочиненное за день и интересовался его мнением. То же Ромен проделывал и с Берко{288}. Интересно, что каждый слушатель думал, что Гари поверяет свои первые литературные опыты только ему.
Бернар Берко эмигрировал во Францию, потому что здесь признавали румынские дипломы. Работая в Париже участковым врачом-гинекологом, он заведовал теперь санчастью «Лотарингии», лечил такие обычные болезни, как насморк, бронхит, ангина, желудочно-кишечные расстройства, а также делал несложные операции. Англичане были удивлены, увидев, что Берко ставит банки, — этот терапевтический метод еще не был известен за Ла-Маншем. Берко, в свою очередь, поражался тому, что гонорея, которую ему никак не удавалось вылечить традиционными способами, полностью проходила после короткого пребывания в английском госпитале. Тогда британские коллеги показали ему пронумерованные склянки с желтым порошком — пенициллином, даже название которого было в те годы военной тайной.
Берко за словом в карман не лез. Однажды между ним и полковником Корнильон-Молине, таким же любителем перченых шуток, произошел следующий диалог:
— Ну, эскулап вы наш, чем занимались в мирное время?
— Вы же знаете, я доктор медицины. Был врачом-терапевтом, специализировался на акушерстве и гинекологии.
— Поди ж ты, и как вас занесло к летчикам? Здесь-то вы что делаете?
— Да всё то же самое, господин полковник: лечу, когда дела — п…ец{289}.
На самом деле до Бернара Берко врачом эскадрильи был какой-то дантист.
Иногда Ромен немного рассказывал о своих отношениях с матерью, потом снова о матери, как будто за пределами круга, в котором жили они двое, вселенная была пуста и безжизненна. «Мрачный, глубоко циничный скептик», — характеризовал его Марсель Буазо.