Так что, свечи – в канделябры, серебряные вилки – слева, ножи – справа, и так далее, тщательнейшим образом, до полного совершенства.
Пока Орландо старался облагородить их неизысканный ужин, Доминик сидел, по своему обыкновению, на подоконнике, болтал ногой, и размышлял, уставившись на луну. Луна была большой, совершенно круглой, и на ней отчетливо просматривались серые пятна кратеров. Эти пятна напоминали ему очертания человеческого лица: вон, два круглых глаза, нос, немного кривой, но вполне отчетливый, и печально опущенные уголки рта. Странно, что мало кто еще это замечал.
Внезапно, входная дверь медленно отворилась, огласив комнату протяжным скрипом.
Орландо и Мэйз мгновенно обернулись.
В проеме, освещенный призрачным лунным светом, стоял Ромео. Он вошел так осторожно, словно внутри себя нес что-то настолько хрупкое, что могло разрушиться от любого его неловкого движения.
Он медленно протянул руку к Орландо и еле слышно прошептал:
– Можно ручку и бумагу. – Доминик с интересом уставился на него. Роуд метнулся к письменному столу, достал блокнот и ручку и подал юноше. Тот упал на пол там же, где стоял и, что-то бубня про себя, принялся с бешеной скоростью покрывать текстом белые листы.
Мэйз с минуту ошарашено смотрел на Ромео, который время от времени замирал на мгновение, тер рукой голову, и тут же опять набрасывался ручкой на бумагу. Ничего подобного Доминик в жизни не видел. Он устремил потрясенный взгляд на Орландо. Тот с восхищением кивнул на Ромео, и Доминик прочел по его губам: «Я тебе говорил. Он уникален. Уникален».
Через пятнадцать минут стало понятно, что это надолго. Орландо подал Мэйзу его виски, сам сделал глоточек кальвадоса. И тот и другой хранили молчание, они боялись нарушить тишину Ромео. Так что в комнате были слышны только потрескивание свечей, да неразборчивое бормотание юноши.
Орландо был счастлив: Ромео удалось представить свои способности самым неожиданным и весьма эффектным способом. Не только Доминик, но и он сам был в сотый раз поражен этим юношей. Снова и снова он не переставал удивляться необычным проявлениям его таланта. Ему очень хотелось заглянуть сейчас в бумаги, на которых рождалось что-то необыкновенное, что-то чудесное. Что это было? Песня? Поэма? Роман? Сценарий? Комедия или трагедия? О ком?
Мэйз тоже наблюдал за ним. И он задавал себе все те же самые вопросы. И его разбирало то же самое любопытство.
Он, как завороженный, смотрел на склоненную голову Ромео. Нежные темные завитки его волос искрились в лунном свете, создавая легкую иллюзию свечения, как будто бы воображение расцвечивало и серебрило его романтические мысли. Губы его, нежные и розовые, беспрестанно двигались, повторяя слова, которые порхали вокруг Ромео таким густым роем, что Доминику стало казаться, будто он видел их, похожих на крошечных мотыльков с пестрыми крылышками. Время от времени Ромео вскидывал голову, и тогда глаза его вспыхивали подобно двум светлячкам, которые притягивали к себе слова-мотыльки, и растворяли их в своей бездонной сапфировой глубине.
Чем дольше Мэйз наблюдал за Ромео, тем сильнее ему начинало казаться, что в пятне отражения луны, прямо перед ним, сидел вовсе не простой смертный человек, а неземное, волшебное существо. Посланник света, непорочное создание. Нечто такое, что невозможно потрогать руками, нечто такое, что можно только чувствовать и чем можно только восхищаться. Мэйз не мог оторвать от него глаз, это было какое-то волшебство. Настоящее чудо происходило сейчас в его присутствии. Мэйза подумал, что, возможно, перед ним был юный Орфей, а, скорее, Ангел, который спустился с небес, и чьих крыльев просто не было видно из-за спины .
В душе Доминика возникло какое-то странное чувство. Он пока не мог понять, что оно значило, но это смутное чувство было неизъяснимо приятным. Необъяснимо волнующим.
И это испугало его.
Громко кашлянув, он спрыгнул с подоконника.
Ромео вскинул голову и…волшебство закончилось.
– Пожалуйста, – притворно умоляющим голосом сказал Мэйз, – давайте есть! Я больше не могу.
Все еще сжимая ручку, Ромео обвел комнату невидящим взглядом. Но когда Мэйз зазвенел хрустальным штофом, наливая себе еще виски, юноша пришел в себя и торопливо запихнул блокнот в карман. К огромному разочарованию обоих мужчин.