Тишина не наступала из-за ритмичного стука со стороны кухни… И страстиых женских стонов. Ромео прислушался. К женским крикам, которые то нарастали, то чуть стихали, примешивалось неразборчивое бормотание мужского голоса.
«Ну и ну. Ну и галлюцинации у меня начались. Это все Мэйз. Мне, должно быть, мерещится то, чем он сейчас занимается с той кубинкой». – Он потер голову, чтобы избавиться от навязчивых звуковых видений, но те не ушли. Они стали только явственнее.
Ромео понял, что ему не мерещилось. И звуки доносились из-за закрытой двери кухни. Он приблизился к ней тихо-тихо…
Ладонью тронул дверь. Дверь беззвучно отворилась…
Широко расставив ноги и опершись на локти, Ева Дэниэлс низко склонилась над посудомоечной машиной. ЕЕ розовый пеньюар в страусиных перьях был скомкан на спине. Она ритмично вздрагивала всем телом, охая и взвывая в сексуальном экстазе. Позади нее, в ней, со скоростью отбойного молотка, двигался человек. С каждым толчком машина стукалась о стену кухни, создавая те самые шумы, которые Ромео поначалу принял за галлюцинации. Белокурые волосы мамы были намотаны на его руку. Он то и дело рывком запрокидывал ее голову за волосы как за поводья, и требовательно спрашивал:
= Эй шлюшка, хорошо тебе? А, мамочка?
= О, да! – кричала в ответ она, всем телом подаваясь ему навстречу.
– Ее малыш делает ей хорошо?!
– О, да! Да!
– Малыш всегда делает ее хорошо, так?! Лучше всех, так?!
– Да! Еще! Еще!
– Он помогает ей забыть ее негодного сынка?
– Да! Да!
– Малыш лучший! – победоносно кричал человек, – Чья ты шлюха?
– Твоя, малыщ! Твоя! – Тело матери сотрясалось в экстазе.
– Пускай мамочка повторит, что ее малыщ самый лучший! Лучший!!!
– Да. Ты лучший! О, ты лучше всех, ЛЮ-ЦИ-УС!!!!!
Сердце Ромео остановилось. Дыхание прекратилось. Тело в одно мгновение обратилось в пепел.
Он ощутил, как даже его пепел распадается на атомы, в тот момент, когда в человеке со спущенными штанами, оседлавшем его мать, он безошибочно признал своего лучшего друга. Люциуса О Кайно.
Ромео почему-то вдруг отметил, что ноги мамы были обуты в нежные розовые домашние туфельки с пушками, которые он подарил ей на день рождения, три месяца назад. Каблучок на одной из туфелек был сломан.
Они не замечали Ромео. Они бились в экстазе своего постыдного предательского соития, получали дикое животное наслаждение. И им было все равно, что с ними происходило то, что не должно было произойти. Просто не могло произойти.
Перед глазами Ромео все поплыло; ритмичные движения этих двух человеческих особей, их запрокинутые головы, звериные вопли, сломанный каблук на розовых туфлях, трепещущие перья на конфетных кружевах, все закрутилось и завертелось пестрой каруселью.
Его Мать и его Лучший Друг. Два человека, преисполненные презрения друг к другу. Два человека, которые больше кого бы то ни было, ревновали его друг к другу.
Значит, они оба дурачили его, издевались над ним!
Эта женщина, которая запрещала ему иметь не только подруг, но и друзей! Та женщина, которая запрещала ему даже смотреть на девушек! Та женщина, которая говорила, что посвятила всю жизнь только ему и требовала того же от него. Та женщина, которая бесконечно ставила ему свои условия и считала, что обладала всеми правами на его жизнь, все это время ЛГАЛА ЕМУ!
А КТО был ДО Люциуса? А КТО будет ПОСЛЕ?!
Этот мужчина, который клялся в том, что он его Лучший Друг! Этот мужчина, который говорил, что опека его матери погубит его! Этот мужчина, который говорил о том, что самое главное на свете это порядочность и честность! Который попадал к нему в дом через окно только для того, чтобы его Мать не заметила его. Который называл его мать МЕГЕРОЙ!
Именно этот человек сейчас держал ее за волосы и называл ее СВОЕЙ ШЛЮХОЙ!
И он лгал. И он предал его.
На сегодня, это было уже слишком. Ромео не мог больше вынести лицезрения этой уродливой сцены. ПО всем законам, он должен был бы громко закричать и броситься на Люциуса с кулаками, понося их обоих, на чем свет стоял.
НО у него не было сил. Душа его замолчала. ОН был пуст. У него не было больше сил. Он хотел уйти незаметно. Уйти совсем. Исчезнуть. Никогда больше не появляться. Никогда больше их не видеть.
Но голова предательски закружилась. Он громко застонал и схватился за стену, чтобы не упасть.
Они замерли. Замерли на мгновение, глядя в одну точку. Потом головы обоих медленно повернулись в его сторону. И встретились с его опустевшим, застывшим, полным отвращения, взглядом.